ФАНДОМНАЯ БИТВА 2013

Фандом Робин Хобб

Содержание

2 level (GPG−13)

2.1 Драбблы

Изменяющий........................................................................................................................ 3

Приказ капитана.................................................................................................................. 5

Милость королей................................................................................................................. 8

Вуаль...................................................................................................................................... 11

Я иду к тебе, Любимый!................................................................................................... 13

Шедевр.................................................................................................................................. 16

2.3 Мини

Старые истории, новые времена..................................................................................... 17

Змеиные сны....................................................................................................................... 20

Золотая женщина.............................................................................................................. 25

Такова любовь.................................................................................................................... 29

2.4 Челлендж

Слова как монеты (перевод официального рассказа)............................................. 33

Магия вселенной Элдерлингов (фандомная аналитика)..................................... 52

2.5 Миди

О последних днях лорда Голдена.................................................................................. 55

Рябой Человек.................................................................................................................... 66

Гроза в Делипае.................................................................................................................. 77

3 level (RNC−21)

3.1 Драбблы

Потанцуем?......................................................................................................................... 87

Память о грядущем........................................................................................................... 90

Сокровище........................................................................................................................... 93

Неверная смерть................................................................................................................ 96

Польза.................................................................................................................................. 99

Помощь Синтары............................................................................................................. 101

Способ летать.................................................................................................................... 104

Укоренюсь на кладбище................................................................................................ 106

Магия.................................................................................................................................. 108

3.3 Мини

Осколки витражей........................................................................................................... 110

Ледяная купель................................................................................................................. 114

Дождь, приносящий надежду....................................................................................... 119

Непрощённый................................................................................................................... 122

Медь и серебро................................................................................................................. 126

Желания королей............................................................................................................. 131

Иногда ты бываешь странным...................................................................................... 134

3.4 Челлендж

Прошу вас, дайте мне ответ, наш Шут девица или нет? (фандомная аналитика)...... 138

Магия драконов (фандомная аналитика)............................................................... 144

Царапины (текст аудиофика).................................................................................... 151

Возвращение домой (перевод официальной повести)......................................... 154

3.5 Миди

Каменное дерево................................................................................................................. 204

Любимый........................................................................................................................... 221

Калейдоскоп........................................................................................................................ 233

4 level (ББ-квест)

Когда расцветут снега..................................................................................................... 243

5 level (спецквест)

Великий............................................................................................................................. 299

Возвращение драконов.................................................................................................. 302

Алмазы сверкают по-разному (фандомная аналитика)..................................... 304

Когда звучит музыка....................................................................................................... 313

Светозарный..................................................................................................................... 318

Лёд и пламя...................................................................................................................... 320

Король Дредфорта........................................................................................................... 322

Сны о девятипалом......................................................................................................... 324

Школа Пророков............................................................................................................. 328

Самое особое поручение................................................................................................ 333

 


2 level (G — PG−13)

2.1 Драбблы

Название: Изменяющий

Автор: Фатия

Беты: Ariwenn, Aviendha, ночи.навылет

Фандом: Мир Элдерлингов

Размер: драббл, 625 слов

Персонажи: Шут, Фитц

Категория: джен

Жанр: general, POV

Рейтинг: PG

Краткое содержание: О том, как Шут впервые увидел в своих видениях Изменяющего.

Примечание: Таймлайн — предыстория к книге «Ученик убийцы».

 

Спина горела огнём. Больно дышать — не то, что двигаться. Я свернулся клубочком на лежанке и попытался уснуть. Здоровый крепкий сон в последние дни стал роскошью. И хотя учителя делали всё, чтобы облегчить мои страдания — они продолжали втыкать иголки в кожу, накалывая татуировку. Клеймя, как раба.

И всё ради той, которую называют Белым Пророком. Она верила, что драконы должны быть уничтожены. Что они принесут беды человечеству и поработят его.

Рядом с лежанкой стояла жаровня. Угли едва тлели на её дне, но их жара хватало, чтобы от высушенных растений исходил дурманящий запах. Хиди — трава пророков. Она могла навеять удивительные вещие сны или успокоить мятущуюся душу, даря умиротворение и радость. У меня хиди вызывала мигрень. Сладкий приторный запах навевал мысли о подгнивших фруктах.

Я помню, как кричал и плакал, когда учителя только начали наносить контур рисунка. Как умолял и пытался вырваться, но меня держали крепко и говорили, что такова воля Пророка, а она никогда не ошибается. Её ведь считают настоящей, а меня — лже-Пророком, аномалией, хотя я тоже Белый.

Хуже всего было осознание, что учителя искренне любят меня, но я всё равно ненавидел их за то, что они со мной сделали. Я стыдился этого, осознавая, насколько слаб.

Закрыв глаза, я попытался отрешиться от всего: моему измученному телу нужен был отдых.

— Ты болеешь? — вопрос вырвал меня из забытья.

С трудом разлепив веки, я посмотрел на говорившего: обычный мальчишка лет шести-семи со встрёпанными волосами и серьёзными тёмными глазами. Он был похож на волчонка, любопытного и беспечного. Сидел на полу рядом с лежанкой и сжимал в руках деревянного солдатика со сломанным копьем. Игрушка наверняка досталась ему от старших братьев — настолько она была старой и потёртой.

— Почему ты так решил? — хриплым голосом спросил я.

Ужасно хотелось пить, но мне было стыдно просить его о помощи.

— Сейчас полдень, а ты лежишь без дела. Ты либо заболел, либо — лентяй, — мальчик важно кивнул, а потом, улыбнувшись, предложил: — Пошли играть!

— Не могу, моя спина…— попытался я объяснить, а потом вдруг понял, что она больше не болит. Быть этого не может!

Резко сев, я извернулся, пытаясь рассмотреть татуировку, чем развеселил мальчика.

— Здесь ты не болен. Не можешь заболеть.

«Почему?» — хотел спросить я, но вовремя прикусил язык. Хиди вызывала видения, яркие и до дрожи настоящие. Раньше я её не использовал, чтобы усилить свой дар, а потому теперь не сразу понял, где нахожусь.

— Кто ты?

— Бастард[*], — он протянул мне солдатика, и я, чуть помедлив, взял его.

Стоило нашим рукам соприкоснуться, как игрушка превратилась в жаркое пламя. Оно, казалось, сплавляло нас в одно целое, делая одновременно сильнее и уязвимее.

Я нашел своего Изменяющего.

Это понимание оглушило и принесло эйфорию. Захотелось прижать Изменяющего к себе и никогда не отпускать – желание было диким и в то же время самым что ни на есть правильным.

Я читал об этом в свитках, но не верил. Не хотел принимать, что могу настолько нуждаться в ком-то. А Изменяющий сидел рядом и с улыбкой наблюдал за мной. Сомневаюсь, что он понимал важность того, что сейчас происходило. И совершенно точно не осознавал, насколько я теперь уязвим перед ним.

Этот мальчик заворожённо наблюдал, как пламя превращалось в тонкие невесомые нити и впитывалось в нашу с ним кожу, бесследно исчезая. Неразрывно связывая нас как Пророка и Изменяющего.

— Ты меня найдёшь? Я не хочу больше играть один, — признался он, сильнее сжимая мою ладонь, словно боялся потерять со мной связь.

— Найду.

Это было не простым обещанием — скорее, клятвой. Я не знал, как зовут моего Изменяющего и где его искать. Не знал, родился ли мальчик или ему только предстоит прийти в этот мир. Но я уже понимал, что сделаю всё, лишь бы он выжил.

Непроизнесенное пророчество — одна из многих вероятностей. И, порой, самая невозможная. Но я найду своего Изменяющего, и вместе мы покажем учителям и той, которую считают Белым Пророком, что они неправы. Вместе мы докажем, что в небесах этого мира должны парить драконы.

 

 


Название: Приказ капитана

Автор: Фатия

Беты: Ariwenn, Aviendha, ночи.навылет

Размер: драббл, 849 слов

Персонажи: Кеннит Ладлак, Совершенный, Игрот Страхолюд

Категория: джен

Жанр: drama

Рейтинг: PG−13

Краткое содержание: Ради своих сокровищ Игрот Страхолюд был готов пойти на все.

Примечание: Таймлайн — двадцать лет до событий, описанных в книге «Волшебный корабль».

 

— Я не пойду, кэп, лучше сразу убейте, — матрос трусливо попятился, со страхом глядя на носовую фигуру корабля. Остальные члены команды согласно кивали: никому не хотелось умирать от рук Совершенного.

— Кэп, пошли мальчишку. Глядишь, кораблик подпустит щенка к себе. Он ведь принадлежит Ладлакам, — сказал старпом, с тревогой посматривая по сторонам.

Старый моряк опасался, что пираты устроят бунт на корабле. Единственное, что их сдерживало — дурная слава капитана, Игрота Страхолюда. Он был коварен, как морской змей, и без сожаления мог прирезать любого, кто осмелится пойти против него.

Слава Са, Страхолюд недолго сомневался.

— Эй, Кеннит! — рявкнул капитан. — Тащи сюда свою тощую задницу. Живо! У меня есть для тебя работа.

К нему подошел мальчик: худой, в грязной рубашке и стёртых на коленях штанах. Босые ноги утопали в зелёной мокрой траве, а руки — судорожно сжимались в кулаки, словно он всегда был готов к драке. На его лице красовался большой лиловый синяк.

Кеннит настороженно переводил взгляд со старпома на капитана, гадая, что они задумали на этот раз. Он молил Са, чтобы задание оказалось ему под силу. Кеннит боялся, что не выдержит новых побоев. В последний раз он едва не умер, истекая кровью в дальнем закутке корабельного трюма.

— Видишь ли, мальчик, проклятый корабль решил ослушаться меня, — Страхолюд криво ухмыльнулся и сжал плечо Кеннита. — Совершенный забыл о нашем уговоре. Забыл, что если бы не моё великодушие — вся его семья пошла бы на корм рыбам. Пора ему напомнить об этом.

Капитан подошел ближе к кораблю, таща за собой Кеннита. Пальцы Страхолюда больно впивались в плечо мальчика, и Ладлак не сомневался, что скоро там появятся новые синяки.

— Эй, Совершенный! — крикнул капитан, вытолкнув вперед Кеннита и загородившись им, как живым щитом. — Сейчас я дам мальчишке топор и отправлю его сделать то, чему ты помешал, убив моих людей. Если ты вздумаешь противиться — я его убью. И умирать он будет долго, уж я-то постараюсь. Что скажешь, кораблик?

Лицо Совершенного исказила жуткая гримаса ярости, а карие глаза цепко выискивали среди людей новую жертву. Предыдущих двоих дураков он разорвал на части голыми руками, а останки выбросил в ядовитую реку. Огромные ладнони из диводрева были покрыты тёмными следами от крови. Но люди стояли далеко — не дотянуться, поэтому Совершенному оставалось только злиться, остро ощущая свою беспомощность.

— Вот и славно, — пробормотал Страхолюд и, не дождавшись ответа, сунул Кенниту в руки топор: небольшой, на короткой деревянной рукоятке, с блестящим, острым лезвием.

Мальчишка с ужасом посмотрел на него, а потом, заикаясь, сказал:

— Я не м-могу. Так нельзя — он же живой. П-понимаете? Живой! Нельзя его ранить!

Кеннит хотел, чтобы его слова прозвучали убедительно и твердо. Не получалось. В горле застрял горький комок, а глаза наполнились противной влагой. Всхлипнув, Кеннит заплакал от отчаяния и жалости к Совершенному.

Капитан, грязно выругавшись, отвесил ему затрещину.

— Сопляк! — рявкнул Страхолюд. — Забыл, с кем разговариваешь?! Живо выполняй приказ! А то спалю к морскому дьяволу корабль, а после убью тебя. Мне не нужны ни трус, ни бесполезный кусок деревяшки.

Кеннит пошатываясь приблизился к Совершенному. Он судорожно сжимал топор, надеясь, что случится чудо, и их спасут. Что не нужно будет калечить кораблик — единственное родное существо, которое есть у него здесь.

Но чудес не бывает, а Госпожа Удача улыбается только самым отчаянным и лихим пиратам. И никак не ему — Кенниту Ладлаку.

Совершенный послал тёплую волну, пытаясь приободрить мальчика. Он тоже чувствовал страх, но обязан был сделать всё, чтобы его маленький родственник выжил. И даже если за это придётся заплатить страшную цену — он готов.

Наклонившись, он подставил ладони, безмолвно предлагая Кенниту помощь. Мальчик встал на них, чувствуя тёплое диводрево под ногами. Он старался не смотреть вниз, на руки Совершенного, покрытые следами крови убитых моряков.

Носовая фигура поднесла ладони к своему лицу, облегчая Кенниту задачу. Мальчик выпрямился и с отчаянием посмотрел сначала на Совершенного, потом на пиратов, которые с жадностью наблюдали за ними. Они хотели, чтобы своевольный корабль получил по заслугам, хотели наказать его.

В этот миг Кеннит понял, что единственный способ сохранить им жизни — исполнить приказ капитана.

— Прости меня, кораблик, — прошептал он, ласково касаясь бородатого лица. — Прости. Я должен это сделать. Ради нас.

— Не бойся, — Совершенный вымучено улыбнулся, продолжая бережно держать Кеннита.

Замахнувшись топором, мальчик зажмурился и ударил по лицу носовой фигуры. Лезвие вошло неглубоко, но выдернуть его оказалось трудно. Кеннит знал, что живой корабль не испытывает боли, как человек. Но чувство опустошения, окатившее его с ног до головы, было куда глубже и сильнее самых изощрённых пыток Страхолюда. Вместе с кораблем Кеннит, казалось, терял часть своей души.

Подняв топор, Кеннит ударил ещё раз и ещё. В стороны полетели щепки. С каждым ударом верхняя половина лица носовой фигуры всё больше обезображивалась. И только когда на месте глаз Совершенного оказалось месиво из щепок, Кеннит остановился. Он тяжело дышал и дрожал. Не от холода — от страха. Кеннит был кровно связан с Совершенным, поэтому ощущал, как его друг медленно слеп.

— Мне жаль, кораблик, — хрипло прошептал мальчик и без сил опустился на колени.

Он знал, что теперь они оба оказались во тьме, незрячие и беспомощные, как котята.

А Игрот Страхолюд довольно ухмылялся. Ради своих сокровищ он готов был ослепить даже живой корабль, чтобы тот никогда никого не привел к тайнику. Что уж говорить о команде головорезов или мальчишке? Капитан давно решил их судьбу, осталось только дождаться подходящего момента и избавиться ото всех, кто знал о сокровищах.

 


Название: Милость королей

Автор: Фатия

Беты: Ariwenn, Aviendha, ночи.навылет

Размер: драббл, 677 слов

Персонажи: Розмари, Чейд

Категория: джен

Жанр: general

Рейтинг: G

Краткое содержание: Мать часто говорила Розмари, что милость королей может стать даром. Или проклятием.

Примечание: Таймлайн — два года спустя после событий, описываемых в книге «Королевский убийца».

 

— Слышали? Девчонка больше не в фаворе у королевы.

— Такая юная…

— Эда, что за вид! Как её вообще ко двору пустили?

— Ходят слухи, что она…

— Претендент Регал? Правда?

— Ах, неужели вы не знаете?

— …Предательница…

Розмари давно привыкла к шёпоту за спиной и насмешкам. Они стали ёе верными спутниками за долгие месяцы одиночества. Но всё равно каждый раз она вздрагивала и ниже опускала голову, пытаясь стать незаметной.

После возвращения в Баккип королева Кетриккен отдалила её от себя. Мать часто говорила Розмари, что милость королей может стать даром. Или проклятием. Ведь те, кто её лишаются, — остаются ни с чем. Но мамы больше нет, и некому поучать маленькую Розмари.

Всё, что у нее осталось, — память и крошечные порванные туфельки, подарок королевы. Раньше, когда Розмари служила у Кетриккен, всё было гораздо проще. Принц Регал просил слушать и запоминать, а потом всё-всё ему рассказывать. Особенно разговоры будущей королевы и бастарда. Иногда он давал поручения: передать записку, отвлечь чьё-нибудь внимание или намазать ступеньки жиром. Все это казалось Розмари занимательной игрой. Шалостью.

Но за игры пришлось дорого заплатить. Теперь Розмари осталась одна, осиротевшая и никому не нужная. Хуже одиночества было равнодушие людей. Когда раз за разом натыкаешься на холод и отстранённое любопытство, смешанное с пренебрежением, хочется умереть.

Впрочем, желание Розмари скоро может исполниться. Советник Чейд, внешне похожий на Рябого Человека из страшных детских сказок, недвусмысленно дал понять, что от её решения зависит не только будущее положение при дворе.

— Человек короля — необычная должность. Ты никогда не сможешь уйти и начать всё сначала. Вся твоя жизнь будет подчиняться желаниям и нуждам короны.

Розмари боялась советника Чейда. Не столько его рябого лица, сколько колючих жестоких глаз. Человек с такими глазами без сожаления убьет любого, кто будет представлять угрозу для династии Видящих. Утром после его ухода Розмари долго молилась Эде, чтобы та уберегла её и защитила.

Прощение королевы, её улыбка и сострадание стали самым чудесным подарком для маленькой шпионки за последний год. И когда Кетриккен предложила выбрать между тем, чтобы служить ей или стать приёмной дочерью эксцентричной леди Пейшенс, Розмари, не раздумывая, выбрала первое. Она любила королеву эгоистичной любовью ребенка, нуждающегося во внимании и заботе.

Сейчас у Розмари была комната с окном, разительно отличающаяся от коморки, в которой девочка жила раньше. В ней пахло душистыми травами, а не пылью и грязным бельем.

Вместо порванных туфелек Розмари теперь носила полусапожки из мягкой оленьей кожи, а новые наряды со скромной вышивкой сменили старые платья, из которых девочка давно выросла. Розмари вновь обрела милость королевы.

И вот сейчас, поднимаясь по винтовой лестнице на первый урок к Чейду, она крепко сжимала в руках свечу. Огонёк дрожал от сквозняка, и Розмари приходилось прикрывать его ладонью, чтобы не погас.

Поднявшись по лестнице, девочка робко постучала в дверь и, дождавшись разрешения, вошла внутрь. Советник сидел в кресле возле камина и не моргая смотрел на пламя.

— Я пришла, лорд Чейд,— Розмари сделала реверанс и замерла, со страхом и надеждой вглядываясь в рябое лицо.

— Ты догадываешься, чему я буду тебя учить? — спросил советник, по-прежнему не глядя на неё.

— Следить?

— И убивать, — Чейд кивком указал девочке на кресло, стоящее рядом ним. — Садись.

— Спасибо, ваша милость.

Сев и расправив складки на платье, Розмари невольно скользнула взглядом по столику, стоявшему между ней и советником — там лежал кинжал с острым тонким лезвием.

Без драгоценных камней и излишеств — простое и надежное орудие смерти. Розмари никак не могла отвести от него взгляд. Она понимала, что кинжал здесь оказался не случайно.

— Так каков твой ответ? — нетерпеливо спросил Чейд. Ему, наверное, хотелось быстрее закончить с расшаркиванием и приступить к делу.

Сглотнув, Розмари прошептала:

— Я согласна.

— Ты хорошо подумала?

Девочка кивнула.

За милость королей надо было платить, и Розмари не хотела, чтобы разменной монетой стала её жизнь.

— Что ж, тогда вот тебе первое задание: срежь пуговицы на камзоле лорда Вейнглориаса из Фарроу, — советник нагнулся и взял кинжал, смерил Розмари оценивающим взглядом, а потом, ухмыльнувшись, протянул ей клинок. Острое лезвие на миг стало алым, поймав отсвет пламени, но девочка лишь крепче сжала рукоять.

Она не испугается и не станет задавать вопросы. Розмари поклялась себе, что станет хорошо служить Видящим и никогда не позволит этому кинжалу оказаться в руках другого человека.

Никогда больше королева Кетриккен не разочаруется в ней.

 


Название: Вуаль

Автор: Фатия

Беты: Ariwenn, Aviendha, ночи.навылет

Размер: драббл, 778 слов

Пейринг: Малта/Рейн

Категория: гет

Жанр: romance

Рейтинг: G

Краткое содержание: Об упрямстве и ночных вылазках.

Примечание: Таймлайн — книга «Безумный Корабль».

 

Малта наслаждалась временем, проведённым в обществе Рейна Хупруса. Всё было замечательно: цветы, подарки, комплименты. Ей нравился его голос и безукоризненно вежливые манеры, и столь непривычная одежда, и перчатки, расшитые с тыльной стороны синими кристаллами огня.

Единственное, что портило идиллию — это вуаль: плотная, тёмная и совершенно непроницаемая. Малта боялась, что под ней скрывается уродливое чудовище. Всё в бородавках и безобразных наростах, с грязно-серой болезненной кожей, как у того существа, которое когда-то дедушка Ефрон назвал родственником.

Глупость какая! Разве между ними могло быть хоть что-то общее?!

Вертя в руках стрекозу, сработанную из драгоценных металлов и украшенную маленькими самоцветами, Малта пыталась успокоиться и не думать о помолвке. Не позволять страху и отвращению брать верх. Чего доброго, Рейн мог обидеться, забрать все эти чудесные подарки и уехать в Чащобы. А ей бы тогда осталось только кусать локти от досады и прозябать в нищете. О, нет! Малта не могла этого допустить!

Но шёпот за спиной и смешки прислуги уязвляли, отравляли и заставляли сомневаться в правильности выбора. Если бы только Рейн не был таким упрямым и снял вуаль! Всего на мгновение, чтобы убедиться, что он не так уж и уродлив. Что слуги лгут!

Малта замерла, ошеломлённая внезапно пришедшей в голову мыслью. Ну конечно же! Ведь это так просто: если Рейн не хочет снять вуаль и показать свое лицо, значит, она сделает это сама. Стрекоза выскользнула из рук и упала на кровать. Малта набросила на плечи старую шаль и подошла к двери. Замерла, прислушиваясь, не бродит ли кто-то ночью по дому.

Было далеко за полночь, и в доме все должны были спать. Но мало ли? Кого-то могла замучить жажда или так не вовремя одолеть бессонница. Малте нельзя было никому попадаться на глаза. Ведь всё, что у неё осталось, — репутация и честь. И странная одержимость Рейна, который не боялся говорить, что желает её.

Пол был холодным, и Малта осторожно переступала с ноги на ногу, стараясь, чтобы половицы не скрипели. Вот она открыла дверь и быстро прошмыгнула в коридор. Сердце сжималось в груди от страха, но это лишь подстёгивало Малту, раззадоривало и гнало вперед, словно гончую, учуявшую добычу.

Вот поворот, ещё один — и пальцы коснулись шероховатой поверхности двери. Несмотря на усилия слуг Давада, украсивших особняк, дух запустения и нищеты ничем нельзя было перебить. Казалось, он въелся в сам костяк дома, пропитал собой каждую щепку и тряпку, наполнил воздух удушающим отчаяньем и безнадёжностью. Малта ненавидела ощущать это, ненавидела осознавать свою беспомощность.

В одной из гостевых комнат спала Янни Хупрус, в другой — Рейн. Малта искренне надеялась, что не ошиблась дверью, когда толкнула её и вошла внутрь.

Было темно — хоть глаз выколи. Сюда бы свечу, а лучше сразу несколько! Но это опасно — Рейн тогда наверняка проснётся. А что может быть хуже для незамужней девушки, чем быть застуканной ночью в комнате мужчины? Пусть даже он её жених или без пяти минут муж. Скандал будет такой, что вовек не избавиться от сплетен и пересудов.

Но Малта не была бы собой, если бы не рискнула. Затаив дыхание она медленно подошла к постели. Под одеялом спиной к ней лежал человек. В темноте невозможно было разобрать, какого цвета у него волосы. Но то, что они были вполне человеческими, Малту порадовало.

Может, слуги врали?

Конечно! Конечно, врали!

Из зависти врали — им-то ни за что в жизни не удастся заполучить такого богатого жениха!

Малта облегчённо вздохнула и развернулась, собираясь уйти. Но с постели раздался тихий вздох и человек прошептал: «Малта».

Она замерла, боясь оглянуться.

Нет, нет, нет! Только не это!

Не могла же она так глупо попасться. Судорожно вздохнув и сжав кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони, Малта резко оглянулась.

Человек по-прежнему лежал на боку и не шевелился. Спал.

Рейн действительно спал.

Малта с трудом подавила смешок и осторожно опустилась на краешек кровати. Сомнений быть не могло — это действительно был он. На тумбочке лежали перчатки, расшитые кристаллами огня, а на стуле висела его одежда. И опостылевшая вуаль, которая днем надёжно скрывала лицо Рейна. Малте в голову пришла шальная мысль спрятать ее. Вот будет весело, когда он будет ее искать! А если не найдет, то что? Не станет прощаться с ней перед отъездом? Или замотается в свой плащ, как гусеница в кокон?

Губы сами собой растянулись в искренней и по-детски счастливой улыбке, когда Малта представила это. А потом она вдруг провела рукой по волосам Рейна, густым и жёстким наощупь. Вот бы запустить в них пальцы, наклонить упрямую голову близко-близко и поцеловать по-настоящему. Без магии шкатулки и без надзора вездесущей бабки.

Ничего, у них ещё будет время — много времени! — на прикосновения и поцелуи.

А начать можно будет с объятий. Тайком, конечно же.

Но сейчас Малта ни за что не покажет Рейну, что будет скучать.

И Са с ней, с вуалью! Снимет: не сейчас, так позже. Уж упрямства Малте не занимать.

А играть в эти игры можно и вдвоем.

 


Название: Я иду к тебе, Любимый!

Автор: Aviendha

Бета: Мириамель

Размер: драббл, 967 слов

Пейринг: Фитц/Шут

Категория: преслеш

Жанр: angst, POV

Рейтинг: PG

Примечание: постканон

 

Небо было сплошь затянуто тучами, это означало, что начавшийся дождь прекратится нескоро. При ясной погоде я заночевал бы где-нибудь под кустом, завернувшись в одеяло, но дождь вынудил меня искать укрытие. Я направил Лейси вдоль скал, надеясь найти если не пещеру, то хотя бы подходящий навес.

Лошадь осторожно ступала по скользким камням, я не понукал её, хотя сильно вымок. Наконец впереди я заметил подходящее место. Край скалы нависал над чуть покатой площадкой, образуя широкий козырёк. К счастью, с одного краю росли кусты, достаточно густые и сухие, чтобы можно было соорудить из них небольшой костерок и обогреться.

Я спешился, снял седельные сумки и сложил их на удобный выступ, затем занялся лошадью. Только после того, как вычищенная и довольная Лейси захрустела овсом, я приступил к заботам о себе.

Вскоре под скалой заплясал огонёк костра, разогнавший уже начавший сгущаться сумрак. Усилившийся ливень в два счёта наполнил мой котелок чистой водой, и вскоре суп из сушёного мяса и кореньев весело закипел на костре. Кроме того, у меня были хлеб, сыр и немного бренди. Когда я, завернувшись плотнее в одеяло, лёг у костра, дождь всё ещё шёл, даже не думая прекращаться.

Я почти заснул, когда сознания коснулся Скилл Дьютифула:

Фитц, как ты?

Заночевал под скалой, тут дождь льёт. Всё в порядке. Я вернусь в Баккип послезавтра. Передай это Неттл. С ней всё хорошо?

О да, с ней хорошо, а без неё лучше. Она уже извела всех своими придирками. С тех пор, как ты уехал, она стала слишком строгой. Чейд сказал, что её методы напомнили ему о Галене. Думаю, это потому, что она беспокоится о тебе.

Не позволяй ей глумиться над учениками! Я скоро вернусь.

При упоминании Галена меня передёрнуло. Хотя, конечно, Чейд наверняка пошутил. Неттл бывала довольно строгим наставником, но никогда настолько, чтобы строгость перешла в жестокость. Сейчас она обучала новую группу Скилла. Тех, кто пришёл на второй Вызов. Их было четырнадцать.

За прошедшие пятнадцать лет изменилось довольно многое, но многое же осталось прежним. Мы с Молли всё так же жили в Ивовом лесу. Она всё ещё была полна сил, хотя голова её неумолимо покрывалась серебром. Сейчас она занималась тем, что нянчила внуков — детей Хирса и его жены, которые жили с нами в деревянном замке. Чейд будто бы вообще не изменился за прошедшие годы, он всё так же был в центре придворной жизни Баккипа. Я тоже выглядел несколько моложе своих лет. За это стоило благодарить Скилл и знания Элдерлингов, почёрпнутые из свитков Аслевджала.

Что ещё осталось прежним, так это моя тоска по Шуту. Воспоминания стёрлись и потеряли былую краску, но когда я думал о нём, меня неизменно одолевала всё та же досада из-за того, что нам не удалось проститься. Я больше никогда ничего о нём не слышал.

Я не заметил, как задремал, продолжая даже во сне свои размышления. Они привели меня на жаркий песчаный берег. Вверх по крутому склону, увитому каким-то колючим кустарником с белыми пахучими цветами, вилась тропа. Она привела меня в рощу невиданных ранее растений, наполненную жизнью: тут и там сновали насекомые, птицы и мелкое зверьё, замирая и прячась при моём приближении, а после продолжая прерванную суету. Я шёл, наслаждаясь небывало яркими ощущениями, до тех пор, пока не оказался на большой поляне. В середине стоял дом, сложенный из веток и покрытый листьями. В дверном проёме показалась фигура одетого в белое человека, и сердце моё забилось чаще, а язык словно присох к нёбу.

Это несомненно был Шут. Он откинул за спину длинную косу тёмных волос и пошёл в мою сторону, но всё ещё не видел меня. Кожа его лица и рук была на тон темнее того, какой я видел её в последний раз, перед расставанием. Наконец, он заметил меня и остановился. Какое-то время мы просто стояли и смотрели друг на друга. Внезапно меня сковал страх. На поверхность сознания выплыли все сомнения и опасения, все те печальные мысли, которые возникали у меня в течение прошедших лет, когда я думал о нём. Мысли о том, что я не должен был его искать. О том, что на самом деле я сердился на него за то, что он решил уйти и не прислушался к желанию моего сердца. О том, что, может быть, я недостаточно его любил. Внезапно, последняя мысль завладела моим сознанием, вытесняя страхи. Я его любил. Я его люблю. Я сделал шаг, разделявший нас, словно пересекая неведомую черту, заключил его в объятия и повторил вслух: «Я тебя люблю». А когда почувствовал руки на своих плечах, сжимающие их в ответном жесте, добавил: «Любимый».

…И проснулся под скальным навесом. Всё тело было словно наполнено теплом, я ощущал необыкновенную лёгкость, а лицо моё было мокро от слёз. Внезапно я понял, что всё ещё не полностью удовлетворён своей жизнью. И что нельзя быть счастливым отчасти, когда сердце поделено между двумя людьми… существами. Годы с Молли были лишь передышкой, отдыхом. Да, она возмутится и воспротивится, но я так никогда и не стану цельным, пока не соберу вместе и не примирю все части моей души. Моей любви. Молли и Шута. И Ночного Волка, несмотря на то, что его давно нет — и что он всегда со мной. И всё, что мне для этого надо, это отправиться на юг и разыскать Шута. Я знал, что он пойдёт со мной после того, как выслушает меня. Я не сомневался, что так и будет. И что я найду способ примирить с этим Молли. Потому что должно собрать все части воедино, чтобы свершилась Магия. Мы дважды вернули драконов. Пора вернуть чудо и в собственную жизнь.

Дождь истончился, превратившись в морось, а к рассвету и вовсе перестал. Я вскипятил и выпил чаю, съел кусок сыра, оседлал Лейси и отправился в путь. Через два дня я буду дома, но только для того, чтобы снова собраться в дорогу. Достаточно времени, чтобы придумать, как объяснить всё Молли. Попетляв меж скал и дождавшись, пока тропа выведет на ровный участок, я остановился и со всей мочи прокричал, словно надеялся, что мой голос достигнет далёкого юга:

— Я иду к тебе, Любимый!

 


Название: Шедевр

Переводчик: Энни Уилкс

Бета: Aviendha

Оригинал: "Master Work" by just_ann_now, разрешение ожидается

Ссылка на оригинал: http://archiveofourown.org/works/302032

Размер: драббл, ~100 слов

Персонажи: Янтарь, Совершенный, намёк на Фитц/Шут

Категория: джен

Жанр: general, romance

Рейтинг: PG−13

Краткое содержание: Янтарь заканчивает работу.

 

Её пальцы были длинными и такими искусными. (Её пальцы, часто напоминал он себе; её пальцы, её волосы, её голос). У неё всегда был настоящий дар в том, что касалось работы с деревом — от простых игрушек и орнаментов до вычурных кукол и марионеток. Совершенный станет её шедевром, хотя истинная личность создательницы никому не будет известна.

Беспредельно мягкими пальцами она провела по его волосам, проследила линию губ. Хотя лоб был весь в шрамах, а нос сломан, для неё это лицо казалось таким же юным и прекрасным, как всегда.

— Ты всё ещё любишь его, — прошептал Совершенный.

Янтарь улыбнулась.

— И всегда буду любить.

 

 


2.2 Мини

Название: Старые истории, новые времена

Переводчик: Энни Уилкс

Бета: Aviendha, ночи.навылет

Оригинал: old stories for new times, автор becka, запрос на перевод отправлен

Ссылка на оригинал: http://archiveofourown.org/works/599884

Размер: мини, 1270 слов

Фандом: мир Элдерлингов, «Сага о Видящих»

Пейринг/Персонажи: Шут/Фитц

Категория: слэш

Жанр: ангст, POV

Рейтинг: PG–13

Краткое содержание: После того, как Регал и его солдаты ранили Фитца, Шут забирает его к себе. Он лечит и рассказывает истории, зная, что Фитц их не услышит, и, даже если услышит, не сможет распознать в детских сказках зерна истины.

 

Пока Фитц спит, я рассказываю истории. Они выливаются из меня случайно, и проще им это позволить, чем остановиться. В сломанной ветке я вижу гладкое змеиное тело, и, терпеливо остругивая её ножом, объясняю, как змеи потеряли свои ноги — история, которую я слушал, сидя на родительских коленях. Раскрашиваю румянцем щёки почти готовой марионетки и вспоминаю историю о том, как дочка фермера обставила глупого аристократа во время послеобеденной игры в загадки. Я собираю истории, потому что не могу собирать больше ничего. Теряя раз за разом имена, костюмы и тысячи вещей, к которым прикасались мои руки, я никогда ещё не был вынужден сбегать так быстро, чтобы не захватить с собой хотя бы мои истории. Порой кажется, что ничего легче мне и не приходилось нести, но иногда это тяжесть, которая тянет вниз, цепляется и мешает идти, полнясь слухами о моих прошлых ошибках.

В основном, это детские сказки, потому что только дети точно знают, какие истории стоят внимания, и ещё потому, что я сам был ребёнком, когда большинство из них поступило в мое владение. Туда затесалось несколько непристойных песенок и пошлых матросских воззваний к портовым девушкам. Когда никто больше не слышит, я смешу себя тем, что декламирую их с такой же интонацией, как и всё остальное, вкладывая столько же истинных чувств.

Любовь к Фитцу ощущается, словно постоянная боль за грудиной, мурашки, пробегающие по спине, зудящее чувство на кончиках пальцев, и желание прикасаться к нему снова и снова. Возможно, такое всегда случается между Изменяющими и Пророками, но мне не у кого спросить. Те свитки, что есть, мало говорят о любви, а если и говорят — то я смогу понять сказанное ещё очень нескоро, да и то, при условии, что мы с ним столько проживём.

Иногда я лежу спиной к огню, не в силах заснуть, беспокойно напевая колыбельные и вглядываясь в каждый шрам, каждую чёрточку его лица. Я вспоминаю тот миг, когда узнал его, когда понимание того, кто на самом деле человек, лежащий на моей кровати, взломало все замки, которые я считал навсегда запечатанными, когда я пробился сквозь сеть новых шрамов и пелену старой усталости и увидел под всем этим Фитца. Тогда желание дотронуться до него было почти невыносимым, и я наклонился, целуя закрытые веки — сначала одно, потом другое. Я сидел рядом и наблюдал, как он дышит, пытался разгладить морщинки на его лбу и пел о любви на языке, который не рассчитывал никогда снова услышать.

Радость, переполнявшая меня, когда я вернулся к столу и возобновил работу, аккуратно вырезая маленькие ручки марионетки, казалась настолько огромной, что никто не смог бы её удержать, даже тот, кто несёт на себе бремя истории.

Я честен с собой, хотя и рассказываю истории человеку в моей постели, пока он ничего не слышит. Любовь, которую я испытываю к Фитцу, нельзя назвать чистой, как нельзя назвать чистым желание обнимать и целовать его, пробовать на вкус его кожу и заставлять его дрожать от наслаждения. Но я не могу ничего сделать с этим сейчас, когда его лихорадит и он, такой бледный, бормочет что-то, не приходя в себя. Всё, что мне доступно — это подбирать оброненное, чтобы бережно сохранить каждое бессмысленное слово. Один и только один раз я позволил себе прижаться к той точке на шее Фитца, где бился ровный пульс; мой язык непристойно коснулся кожи, и этого было достаточно, чтобы понять — я не смогу воспользоваться ситуацией. Если когда-нибудь он будет принадлежать мне так, то только когда сам придёт к этому — с открытыми глазами, зная, что происходит. А пока мне остаётся только желать, или лежать рядом и считать его вдохи, или в одном ритме с ними измельчать ивовую кору для чая.

Когда я понимаю, что готов пожертвовать всем дарованным мне влиянием на судьбы мира, только чтобы Фитц был в безопасности и окружён моей любовью, я думаю, что ещё слишком молод. Одновременно с этим я знаю, что становлюсь старше, ибо теперь вижу всю необоснованную глупость таких желаний — в Баккипе, когда Фитц был юн, прекрасен и казался таким беспечным, это знание было мне ещё недоступно.

Когда я покидаю хижину, выходя за травами, едой или бренди, то вижу волка, ожидающего неподалёку, настороженного, но не враждебного. Мы могли бы понять друг друга только через Фитца, поэтому у меня нет возможности передать приглашение. Это меня печалит, потому что волк наверняка оказался бы гораздо более приятным гостем, чем остальные жители Горного Королевства, которые свободно приглашают себя в мой дом по собственному расписанию. Сегодня он свернулся под кустом, провожая меня внимательными золотыми глазами, и, заходя в дом, я кивнул ему, союзнику и единственному существу, которое любит моего Изменяющего так же искренне, как и я сам.

Из нового куска дерева я начал вытачивать длинную гладкую морду и, переводя взгляд со своих рук на Фитца, рассказывать историю о волке, который каждую ночь преследует на небе луну, и его брате, который гонится за солнцем, всегда отставая на пару прыжков. Истории не могут вылечить его, но они заполняют пространство, хотя бы отчасти мешая реальности вмешиваться в процесс. Я думал о настоящем волке за дверью, о «волках» в переносном смысле, и хотел только одного — защитить Фитца, историями задержать его в мире вечного сегодня, где завтра не наступает. Хотя бы ненадолго.

Иногда Фитц просыпается и пытается говорить со мной по-настоящему, но таких моментов немного по сравнению с тем временем, что он проводит без сознания. Его голос очень слаб, и слова едва можно разобрать, даже если поднести ухо к самому рту. Но он повторяет: «Шут», и в этом я чувствую проявление привязанности, которого достаточно, потому что, постоянно меняя повязки на его спине, я вижу, как кожа вокруг раны, оставленной стрелой, трескается и сочится тёмным. Я не позволяю себе бояться его смерти, не верю, что в ткань вселенной вплетено столько жестокости. Я рассказываю историю о женщине, которая пыталась выторговать обратно душу своего мужа на побережьях, что находятся по ту сторону смерти; о том, как она отдала своё зрение, но его дух получил разрешение вывести их обоих в мир живых. Я сам слепо последую за Фитцем в бездну, и я знаю, что момент для этого ждёт нас впереди.

Всё чаще и чаще я обнаруживаю, что напеваю несложную мелодию, которую запомнил, пересекая Дождевые Чащобы в дни своей юности, несерьёзную детскую песенку о драконах. Сейчас она всё время возвращается ко мне, странными обрывками просачиваясь в сознание, и пока что-то другое не потребует полного внимания, я сам не замечаю, как тихо бормочу её себе под нос, выстукивая ритм на частях деревянных кукол. И вдруг осознаю, что слышу эхо собственного голоса, ещё один призрак в доме, и без того полном тенями.

Я был пророком уже так долго, что не могу игнорировать подобные вещи. Нет такого понятия, как бесполезные или случайные мысли. И я считаю драконов и смотрю на моего спящего Изменяющего, зная, что существует нечто большее, чем заговор Регала, и нечто более грозное нависло над всем родом Видящих.

 


Название: Змеиные сны

Автор: Фатия

Беты: Ariwenn, Aviendha, ночи.навылет

Размер: мини, 1 940 слов

Фандом: мир Элдерлингов, «Сага о Шуте и Убийце»

Пейринг/Персонажи: Фитц, Шут (он же — лорд Голден)

Категория: джен

Жанр: POV/общий

Рейтинг: PG–13

Краткое содержание: Шут обижается, а Фитц скучает.

Примечание: Таймлайн — книга «Золотой Шут», после ссоры Фитца и Шута.

 

У Шута холодные руки и злые шутки. Он с удовольствием суёт нос в чужие тайны. Свои же охраняет ревностно — словно старьёвщик, прячет их среди ярких тканей и латаных рубашек. Шут манит, ошеломляет причудливостью форм и буйством красок, но это всё мишура. Он отвлекает, одурманивает, сбивает с толку — и в итоге ты забываешь, зачем к нему пришёл.

К Шуту можно приблизиться ровно настолько, насколько он позволит. А если ты пытаешься настаивать — он отшучивается, ускользает, замыкается в себе, и ты вновь возвращаешься к тому, с чего начал.

Но хуже всего, когда Шут обижается. Он либо игнорирует тебя, либо натягивает маску, противную и отталкивающую.

Вот как сейчас.

 

***

— Принц Дьютифул вновь оказывает знаки внимания леди Вэнс, — невзначай обронила леди Армерия.

— Чушь! После оглашения испытания Нарческой они с принцем почти не виделись, — возразила ей Старлинг.

— Почти,— леди загадочно улыбнулась и выпила немного вина.

Шут скучал и дурачился. Лорд Голден с интересом слушал леди Армерию и пил абрикосовое бренди. Ему нравились сплетни и маленькие грязные тайны, которые с таким удовольствием обсуждали холёные аристократы. Они их смаковали, вертели как разноцветные стеклянные бусины, а потом разбивали вдребезги.

И тут же забывали.

И снова искали новые.

Шут с удовольствием осыпал бы этих людей едкими шутками. Лорд Голден благосклонно улыбался и кивал, поощряя продолжать рассказ. И пил своё любимое абрикосовое бренди, вкус и запах которого напоминали о лете и фруктовых садах. И о жужжании пчёл, и о белых лепестках, что устилали землю, запутывались в волосах и очаровывали тонким сладким ароматом юности.

И я вдыхал его, пытаясь отвлечься от боли в спине — шрам от стрелы постоянно напоминал о себе. Ноги затекли, ужасно хотелось есть. Встреча затянулась — было уже далеко за полночь, но лорд Голден даже не думал уходить. Он слушал и смеялся, бросал многозначительные взгляды на леди Календулу и делал комплементы Старлинг. И подшучивал над её мужем, лордом Фишером, совершенно не обращая внимания на своего телохранителя.

В самом деле, какое ему дело до Тома Баджерлока? Его сиятельству наплевать на неудобства, которые терпит его слуга. Шут… Впрочем, Шута здесь больше не было. Был только лорд Голден, говорящий с тягучим джамелийским акцентом.

Боль в спине становилась всё невыносимее, а вынужденная неподвижность давила, словно Скилл. Я ощущал мерзкую пульсацию в висках — предвестницу мигрени. Мне пришлось прикладывать значительные усилия, чтобы неподвижно стоять и не хвататься за спинку кресла, в котором сидел мой друг.

Но вот лорд Голден вздохнул и заявил, что устал, а завтра у него намечено чрезвычайно важное дело. Он очень сожалел, что покидает такую замечательную компанию, и тонко намекнул, что если бы не дело государственной важности, то…

О, Шут искусно манипулировал своими невольными слушателями, ведь он был признанным мастером лжи.

Леди Армерия и леди Календула, кажется, искренне сожалели о его уходе. Первая произнесла дюжину ничего не значащих слов, а вторая смотрела на лорда Голдена с жадностью. Всё, от золотой серьги в ухе до изящных кружев на рубашке, тщательно отпечатывалось в её памяти. Словно она, леди Календула, — шпионка, которой важно не упустить ни малейшей детали. Мне ужасно не нравился этот взгляд, но я молчал и продолжал изображать из себя истукана.

Но вот все слова сказаны, и дальше оставаться здесь, вместе с этими разодетыми и недалёкими людьми, было почти неприлично. Дверь за нашими спинами бесшумно закрылась, и Шут позволил себе на миг облегчённо прикрыть глаза. Но потом, словно опомнившись, быстро пошёл по коридору. Походка у него была лёгкая, и со стороны совершенно не было видно, что он пьян. Но я слишком хорошо его знал. Поэтому старался не отстать и не дать ему позорно упасть посреди коридора.

Лорд Голден не замечал моей тревоги и шёл вперед, к лестнице. Я бесшумной тенью следовал за ним. Но на лестнице Шут споткнулся, и я едва успел подхватить его под локоть. Он тяжело опёрся на мою руку и недовольно скривил губы.

— Том Баджерлок?..

— Лорд Голден, — невозмутимо ответил я, не отпуская его.

Он нахмурился, но не попытался высвободить руку. Я чувствовал, что ему неприятно моё прикосновение. После ссоры наша дружба с Шутом лопнула, как мыльный пузырь. Лорд Голден же предпочитал видеть во мне слугу и телохранителя. И вёл себя соответственно. Порой мне безумно хотелось встряхнуть его и потребовать, чтобы он прекратил свою нелепую игру. Чтобы вернул мне Шута.

Но — вот незадача! — я не знал, настоящий ли Шут. Или он, как и лорд Голден, ещё одна грань, которую с удовольствием показывал Белый Пророк людям?

Ведь за блеском и мишурой его — настоящего — совсем не было видно.

 

***

Вернувшись в свои комнаты, лорд Голден всё же оттолкнул меня. Его всё ещё шатало, и он сел в кресло возле остывшего камина. Золотые волосы сейчас казались блёклыми, а на смуглой коже появился нездоровый румянец. Покачав головой, я присел на корточки и стал разжигать огонь в камине. Дров было достаточно, и пламя вспыхнуло от первой же искры.

— Баджерлок, на сегодня ты свободен.

— Вы уверены? Мне показалось, вам дурно. Может, ведёрко принести? — поинтересовался я, искренне желая помочь.

Но Шут разозлился. В золотистых глазах плескалось море презрения — тёмного и разъедающего, словно кислота.

— Убирайся! Это приказ! — он бросил эти слова, словно пригоршню камней, маленьких и острых. И каждый из них больно бил, царапал, оставлял зудящие ссадины. Хотелось оставить его и уйти к себе, громко хлопнув дверью.

Но я подавил порыв. Не стоит проверять, можно ли ещё больше испортить наши отношения.

Набрав воды в чайник, я повесил его над огнём. Пусть греется — чай не будет лишним. Шут молча наблюдал за мной. Я чувствовал, что он злится, но продолжал делать вид, что ничего не замечаю.

Приготовив чай, я всё же принёс ведёрко. А потом ушёл к себе, тихо прикрыв дверь.

 

***

Спал я плохо. Неттл настойчиво стучала в мои стены, но я не хотел с ней разговаривать. Ни с ней, ни с кем-либо ещё. Ссора с Шутом и нависшая угроза Полукровок выматывали меня, и я нуждался в отдыхе.

Расслабиться не получалось.

Мне снились огромные змеи. Их шкура была яркой и переливалась в солнечных лучах, словно шёлк. Шипастые воротники были похожи и на броню, и в то же время на оружие. Змеи завораживали, но их созерцание не приносило покоя. Напротив, мне было жарко и тревожно. Казалось, что я тону.

Я понимал, что это лишь сон. Но понимать — одно, а вот проснуться — совсем другое. Управлять своими снами, в отличие от Неттл, я никогда не умел.

Внезапно я ощутил облегчение. Словно меня поймали за руку и вытащили из-под толщи воды. И держали бережно, но крепко. Я задыхался, но жары больше не чувствовал. Пребывая между сном и явью, я ощутил прикосновение и прохладу, которое оно принесло с собой. Словно кто-то убрал влажные волосы у меня со лба и провёл пальцами по щеке. Я вздохнул и прижался к источнику покоя.

Смешок. Чьё-то дыхание совсем рядом с моим лицом. Едва ощутимое, дразнящее.

Миг — и оно исчезло, забрав с собой кошмар. А я остался, опустошённый и одинокий.

 

***

Утром я проснулся с дикой головной болью. Казалось, что в мой череп всю ночь стучали, будто в колокол. Эльфовая кора могла бы ненадолго снять боль и вернуть силы, но Чейд наверняка узнает, что я принимал её, и разозлится. С него станется напоить меня отваром, который надолго отобьёт желание использовать кору.

Лорд Голден с утра пребывал в дурном расположении духа. О, он не кричал и не пытался побольнее уколоть меня словами. Просто позавтракал, а потом скрылся в своём кабинете, сказав:

— Не беспокоить.

И посмотрел так пристально, словно предупредил: «Только попробуй!»

Будто я хотел снова попасть в ту комнату! Мне хватило одного единственного раза, после которого я испытал всепоглощающий ужас. Порой эксперименты Шута имели непредсказуемый результат.

День прошёл на редкость бестолково. Так бывает, когда внезапно появляется слишком много свободного времени. Тренировка с мечом, расшифровка свитков, посвящённых Скиллу, прогулка в город и желание увидеть Неда — всё это казалось одновременно и важным, и незначительным. Словно сейчас я должен был находиться в совершенно другом месте. Змеи с роскошными шипастыми воротниками влекли меня, путали мысли, подталкивали к действию, но я вдруг осознал, что ничего не понимаю. Мне необходимо было поделиться с кем-то своими мыслями. Конечно, я мог пойти к Чейду, но мой старый наставник, скорее всего, посчитает это не стоящими внимания глупостями.

А к Шуту идти нельзя. Последняя моя попытка помириться с ним напоминала разговор глухого с немым.

Вечером я рано вернулся в комнаты лорда Голдена. Дверь была открыта: беспечность, которую никогда не позволял себе Шут. Войдя внутрь, я настороженно обвёл взглядом комнату, но не нашёл ничего подозрительного. Мой Уит сообщил мне, что здесь нет посторонних. Не было и угрозы, но я всё равно почувствовал тревогу. Она тонким кружевом висела в воздухе и обволакивала, словно паутина. Ужасно хотелось стряхнуть её с себя, словно блох со шкуры.

Дверь в кабинет лорда Голдена была приоткрыта, внутри горела свеча. Я не хотел идти туда и вторгаться на территорию Шута. Не хотел.

Это был глупый порыв. Самонадеянный! Эгоистичный!

Но когда я поступал разумно?

Дверь противно скрипнула. Тусклого света едва хватило, чтобы рассмотреть очертания мебели в комнате и не споткнуться. Шут сидел на полу и вертел амулет Джинны: половины бусин не хватало, разноцветные нитки свисали обтрёпанной бахромой, а яркие птичьи перья были сломаны. Казалось, что Шут разобрал его, но собрать не сумел. Или не захотел…

— Всё в порядке? — я приблизился к нему, глядя сверху вниз.

Шут не ответил, всё так же продолжая изучать амулет. Опустившись на корточки, я встревоженно заглянул в лицо другу, но увидел лишь бесстрастную маску.

Он не желал со мной разговаривать. И видеть тоже, потому и игнорировал.

На полу возле меня лежала деревянная статуэтка: изящная, хрупкая, с любовью вырезанная умелыми руками Шута, наполовину разрисованная яркими пурпурными и красными красками. Статуэтка змея, который приснился мне сегодня.

— Где ты его видел? — требовательно спросил я, но в ответ получил лишь опостылевшую тишину.

Скрипнув зубами, я стал рассказывать о своём сне, надеясь, что мои слова хотя бы заинтересуют Шута.

Нет, не заинтересовали. Он по-прежнему сидел неподвижно и молчаливо. Непробиваемая стена — вот что сейчас напоминал мне Шут.

— Он тебе тоже приснился? — я кивком указал на змея, не решаясь без спросу взять его.

— Может быть, — Шут неопределённо пожал плечами.

— Нам снятся одинаковые сны? — я улыбнулся, чувствуя необъяснимую радость от того, что мой друг заговорил со мной.

— Иногда.

Шут задумчиво посмотрел на меня, а потом потянулся к моему лицу и обхватил его ладонями. Испорченный амулет выпал у него из рук. Шут прислонился лбом к моему лбу и прошептал, обжигая дыханием кожу:

— Забудь о них. Забудь! И не пускай в свои сны — слишком опасно. Обещаешь?

Я невольно кивнул, больше вслушиваясь в интонации, нежели в смысл. Разница между холодом его кожи и тёплым дыханием была ошеломляющей. Она завораживала.

— Шут…— хрипло прошептал я.

— Забудь, — настойчиво повторил он и исчез.

Как и прошлой ночью, я оказался в невесомости. Завис на месте, не падая и не взлетая. Вот только в этот раз не было руки, которая обязательно поймает меня и вернёт назад, в безопасность.

 

***

Проснувшись, я долго не открывал глаза. Чем был наш с Шутом вчерашний разговор? Сном? Реальностью?

Я не знал.

Вставать всё же пришлось. Я сел, опустил ноги на пол и поморщился, наступив на что-то острое. Наклонившись, подобрал с пола маленькую бусину, на которой было вырезано лицо человека с непропорционально большими чертами. Я сразу узнал работу Шута. Неужели он был в моей комнате?

Повинуясь порыву, я заглянул под кровать. На полу лежали ещё бусины. Я не стал их трогать. Шут ничего не делал просто так. Если он положил сюда бусины — значит, это важно.

Одевшись и завязав волосы в хвост воина, я вошёл в гостиную. Шут завтракал, совершенно не обратив внимания на мое приветствие.

Ну что ж, наша нелепая игра продолжалась.

Через несколько дней леди Вэнс уехала из Баккипа вместе с дядей. Сплетни улеглись, и Чейд был несказанно этому рад. С Шутом мы так и не помирились, но бусины по-прежнему лежали под кроватью.

Морские змеи больше не тревожили мои сны, зато в них появился Шут. Не золотоволосый джамелиец, нет. Мальчишка-альбинос с задорной улыбкой на лице и Крысиком наперевес. В моих снах мы с ним вновь были друзьями.

И я мог честно ему признаться, что скучаю.

А он отвечал:

— Я тоже, Любимый[†]. Я тоже.

 


Название: Золотая женщина

Автор: Фатия

Беты: Ariwenn, Aviendha, ночи.навылет

Размер: мини, 1 322 слова

Фандом: мир Элдерлингов, «Сага о живых кораблях»

Пейринг/Персонажи: Йек, Янтарь

Категория: пре-фэмслэш

Жанр: General/Romance

Рейтинг: PG–13

Краткое содержание: Всё же такие глаза боги не зря дают — это Йек точно знала.

Примечание: Таймлайн — книга «Безумный корабль».

 

— Эй, отвали от парнишки! — Йек замерла в десятке шагов от верзилы и смерила его насмешливым взглядом. Рукой она нащупала кинжал и сжала рукоять.

Мало ли как дело обернётся? Кусок острой стали в решении спора лишним не будет.

— А то что? — мужик обернулся и растянул рот в щербатой ухмылке. Руку парня он так и не отпустил.

— Познакомишься поближе с моим кулаком, — Йек доброжелательно улыбнулась, продолжая внимательно наблюдать за верзилой.

Он её не разочаровал. Хохотнув, мужик сделал шаг вперёд и размахнулся, метя кулаком ей в лицо. Она ловко поднырнула ему под руку и, оказавшись за спиной, пнула. Взвыв от досады, он развернулся, пытаясь ухватить нахалку за руку. Но Йек оказалась быстрее.

Заломив верзиле руку, она приставила кинжал к его шее и поинтересовалась:

— Продолжим, или как?

— Отпусти, сука! — взвыл он.

Йек лишь сильнее сдавила его руку, чувствуя, что ещё немного — и сломает её. Верзила заскрипел зубами, но сказал:

— Пусти… пожалуйста.

— Вот так бы сразу! — она дружески хлопнула его по плечу и отпустила. Но кинжал прятать не спешила, недвусмысленно намекая мужику, чтобы не делал глупостей. Он зло выругался, прижимая к себе руку, и сплюнул Йек под ноги, а потом ушёл не оглядываясь.

Йек повернулась к спасённому и поинтересовалась:

— Цел?

— Да, спасибо.

Голос у парнишки оказался красивым и мелодичным, а кожа — золотистой в тусклом свете фонаря. Присмотревшись, Йек поняла, что перед ней стоит не парень, а женщина: худая, с резкими некрасивыми чертами лица и странными глазами. Волшебными. Казалось, они смотрели в саму суть и видели гораздо больше, чем следовало.

— Меня зовут Янтарь.

— Йек, — представилась она, пряча кинжал.

Её новая знакомая кивнула и, чуть помедлив, предложила:

— Давай я угощу тебя ужином?

— А не боишься пускать в дом незнакомку?

— Незнакомку из Горного Королевства не боюсь, — спокойно ответила девушка и махнула рукой, предлагая следовать за ней.

Йек не стала отказываться.

Позже, разговорившись, она узнала, что Янтарь много лет прожила в Шести Герцогствах. И то, что она доверилась случайной знакомой, не выглядело странным или недальновидным: Янтарь отлично знала традиции Горного Королевства.

Сытный ужин они запивали отличным крепким бренди, и когда пришло время откланяться, Йек поняла, что вряд ли сможет без приключений добраться до трактира, в котором остановилась. Но Янтарь вновь её удивила, предложив остаться заночевать. Кровати для гостей у неё не было, но Йек никогда не была прихотливой. Лежанка на полу возле очага да одеяло — большего и не надо.

Сонно щурясь, Йек пробормотала:

— Жаль, что ты не парень. Такие глаза Эда даром не даёт.

В ответ Янтарь рассмеялась и посоветовала:

— Спи давай — завтра ещё насмотришься.

 

***

— У тебя хороший магазинчик, резчица.

Йек с интересом рассматривала замысловатые украшения, вырезанные из дерева. Они были разложены на квадратиках тёмно-синей ткани. Рядом стояли кубки и деревянные блюда, украшенные затейливой резьбой, подчёркивающей красоту древесной породы. Гребни для волос соседствовали с браслетами, а на стене, рядом с бусами, висели искусно сделанные игрушки в красивых нарядных костюмах.

— Спасибо. Давно приехала в Удачный? — полюбопытствовала Янтарь.

— С неделю. На корабле приплыла. После войны с пиратами с Внешних островов оставаться там, где всё напоминает о перекованных, совсем нерадостно.

— Поэтому ты решила попутешествовать, — догадалась резчица. — И как город? Понравился?

— Рабов много, а работы мало. Зачем платить за труд, если есть рабы, которые всё сделают даром? — Йек грустно улыбнулась, а потом, спохватившись, сказала: — Мне, правда, пора. Работа сама не найдётся, а есть хочется каждый день.

— А если не найдёшь работу, тогда что? Уедешь?

— Ага! Чай, Удачный не единственный город, в котором можно поискать счастья, — Йек весело подмигнула и направилась к двери.

Но у самого выхода резчица её окликнула. А потом, перебирая в глиняной чаше бусины, предложила:

— Ворья в Удачном в последнее время много развелось, а я недавно перебралась жить в другое место. Мне сторож нужен. Что скажешь?

Йек кивнула. Ей понравилось в этом магазинчике, и уходить, по правде говоря, совсем не хотелось.

 

***

Работа оказалась непыльной и интересной. Видя у дверей высокую светловолосую женщину, с лёгкостью жонглирующую несколькими дубинками, жулики сами обходили магазинчик Янтарь стороной. А те, кому хватило глупости потягаться силой с Йек, вряд ли скоро смогут вернуться к своему ремеслу: сломанные кости долго срастаются.

Резчица приходила рано утром и уходила поздно вечером, ночью оставляя лавку в полном распоряжении Йек. Янтарь легко доверилась ей, что было приятно и немного льстило. Они сумели подружиться и частенько засиживались допоздна за бутылкой бренди или вина. С резчицей было легко. Со временем Йек привыкла к её экзотической внешности, ведь Янтарь здорово походила на своих кукол, только казалась вырезанной из золотого дерева. В Удачном её так и называли — Золотая женщина.

Йек нравилось наблюдать за работой резчицы. То, с какой ловкостью Янтарь управлялась с инструментами и высекала из цельных кусков древесины маленькие произведения искусства, восхищало. Йек привыкла к резкому запаху лака и почти его не замечала, привыкла к размеренной жизни и веренице покупателей, которые, казалось, искали в магазине Янтарь не столько причудливые украшения, сколько ответы на так и не заданные вопросы.

Однажды обняв резчицу, Йек с удивлением поняла, что от неё пахнет только духами. Это было необычно. Каждая профессия, каждый человек имеет свой неповторимый запах: от моряка исходит крепкий аромат рома, морской соли и рыбы; от детей — молока, сладостей и детства, такого же яркого и тёплого, как последние летние дни. Пекарь пахнет свежей выпечкой и потом, а трактирщик — прокисшим пивом и дымом ароматных курений. Обнимая Янтарь, Йек ожидала почувствовать запах дерева и лака, но его не было. Это казалось странным, но не пугало, наоборот — тянуло. И с каждым разом всё больше.

С того дня, как она спасла Янтарь в тёмном переулке, приняв её за парня, прошла пара месяцев. Однажды вечером Йек, притворившись, что перебрала бренди, притянула к себе Янтарь и поцеловала. Поцелуй получился приятным и волнующим, но ощущение, что Йек прижимает к себе куклу, вырезанную из дерева, становилось с каждым мигом всё сильнее.

В конце концов, она неловко отстранилась и перевела всё в шутку. Даже рассказала Янтарь о том, что в первую их встречу приняла её за парня, и посетовала на то, что она оказалась женщиной. Дескать, не вышло из неё героя.

Резчица выслушала её с улыбкой и заметила:

— Первое впечатление зачастую обманчивое. Не стоит об этом слишком много думать.

— И всё же не зря Эда наградила тебя такими глазами. Жаль, что девке достались, — Йек зевнула и, пожелав спокойной ночи, пошла спать.

А ночью ей приснились золотые глаза Янтарь, от которых, казалось, ничего нельзя было скрыть. Она походила на пророка, сошедшего с гравюр старинного трактата. И чем дольше Йек смотрела в жидкое золото её глаз, тем яснее понимала, что скоро грядут перемены. И они куда важнее глупой влюблённости той, что всё ещё не разучилась мечтать.

 

***

— К кому ты ходишь каждый вечер? — Йек покачивалась на стуле и с интересом посматривала на резчицу.

— С чего ты взяла, что я хожу к кому-то?

— У тебя глаза светятся от счастья, — она подалась вперёд и потребовала: — Рассказывай! Каков он в постели? Горячий?

Хотя Йек улыбалась и старалась шутить, но, на самом деле, она немного завидовала. И любопытно: кто же этот мужчина, растопивший ледяное сердце Золотой женщины?

Вздохнув, Янтарь рассказала о своей тайне. То, что каждый вечер она ходит ночевать на борт Совершенного — проклятого безумного корабля — одновременно и порадовало и разочаровало Йек. Она ведь себе столько всего успела нафантазировать! Но туманный намёк, что, возможно, скоро им предстоит совершить путешествие, заинтриговал.

Впрочем, всё к лучшему.

— Не переживай, подруга. Если что — в путь отправимся вместе. Резчица ты талантливая, но вот моряк из тебя хреновый выйдет. Поди, и плавать не умеешь, — беззлобно подколола она Янтарь.

— Умею, — возразила женщина. — Но ты права: моряк из меня хреновый.

Йек весело рассмеялась, впервые после странного сна ощутив себя спокойно и умиротворённо: все же резчица в первую очередь была другом. И, засыпая, она была уверена, что золотые глаза ей больше не приснятся.

А утром в магазинчик Янтарь заглянул матрос: молодой, ладный, с огромными чёрными глазами. Йек широко ему улыбнулась, чем смутила парнишку. Бедняга прошмыгнул мышью мимо неё и направился к Янтарь. Та обрадовалась его появлению, но разговаривать при Йек не стала — увела парня к себе в мастерскую, а Йек попросила остаться снаружи. Женщина хмыкнула, но послушалась. Пусть, в любом случае, она скоро узнает всё самое важное. Да и с матросом успеет поболтать.

Всё же такие глаза боги не зря дают — это Йек точно знала.

 


Название: Такова любовь

Переводчик: Энни Уилкс

Беты: Aviendha, ночи.навылет

Оригинал: Such Is Love, автор Thursday_Next, запрос на перевод отправлен

Ссылка на оригинал: http://archiveofourown.org/works/298136

Размер: мини, 1804 слова

Фандом: мир Элдерлингов, «Сага о Шуте и Убийце»

Пейринг/Персонажи: Шут/Фитц

Категория: слэш

Жанр: флафф, POV

Рейтинг: PG–13

Краткое содержание: Фитц отправляется в путешествие, чтобы снова отыскать Шута.

Примечание: постканон

 

Ты ведь хочешь любовную песню, не так ли? Нечто, не поддающееся течению времени, старше, чем рассыпавшиеся в прах горы, и свежее, чем зерно, проросшее в плодородной почве. Такова любовь.

Робин Хобб, «Судьба Шута»

 

Я устроился на корточках, рядом с поваленным стволом на просеке, что была местом наших встреч; я ждал её, ёжась от осеннего холода. Вскоре она появилась, и, подходя ближе, откинула капюшон серого шерстяного плаща. Она тепло улыбалась и крепко прижимала к себе плетёную корзину. Я опустил руку в карман своего плаща и сжал пальцы на камне, который держал там, чтобы вспомнить о принятом решении, не дать себе остаться. Потом я посмотрел на неё, и какая-то искра в её глазах погасла, сменяясь спокойным пониманием.

— Молли, — начал я, проклиная свой голос, который звучал неуверенно.

Она покачала головой.

— Я знала, — сказала она с тихим вздохом, — что тебя не хватит надолго. — Я открыл рот, чтобы попросить прощения, но она положила руку в перчатке на моё плечо. — Фитц, не нужно. Я знала.

Она откинула крышку корзинки, и воздух наполнился запахом свежевыпеченного тминного печенья. Мы позавтракали, сидя рядом. Мы могли бы упасть на влажную траву и заняться любовью, смеясь, словно беспечные подростки, несмотря на холод; мы делали так раньше, но не стали сейчас. Наше время уже прошло, и мы оба понимали это. На прощанье она ещё раз поцеловала меня, и я постарался не заметить слез в её глазах, как она старалась не замечать равнодушия в моих на протяжении нескольких последних лет.

Попрощаться с Неттл было тяжелее. Но понимая, что уже не нужен ей так, как раньше, я чувствовал горькую радость.

Другим я сказал, что хочу повидать мир. Кто-то поверил, другие — нет, и я не сомневался, что поползли слухи о чужеземных придворных интригах, магической угрозе и тайных приключениях. Молли единственная, кто действительно приблизился к пониманию истинной причины. Только влюблённый может увидеть, что сердце другого уже не с ним, что его тянет прочь, туда, где вторая половина души.

 

***

Чтобы пересечь моря, мне понадобилось несколько долгих месяцев. Иногда мне казалось, что я заблудился или сошёл с ума. Затерянный в гулком океане, в компании грубых матросов, я думал, что утратил свои способности; может, это были галлюцинации, навеянные Скиллом? Или я сам придумал волшебное существо, что умирает и живёт ради меня?

Любовь — это ведь тоже сумасшествие своего рода.

Матросы, которым я помогал в качестве уплаты за проезд, и другие пассажиры, с которыми я беседовал, не видели ничего странного в моём поведении — кроме обычного любопытства, что вызывают иностранцы, не похожие на них. И я действительно ни на кого не походил: королевская кровь, драконья кровь, Уит и Скилл — хотя я и скрывал по мере сил свои странности, знающих путешественников провести было нелегко.

Так или иначе, со временем я оказался в окружении людей, совершенно иных, но вместе с тем странно знакомых — гордых, нестареющих, носящих чешую — на влажных равнинах Дождевых Чащоб. Тут я почувствовал, что стал ближе к цели, и хотя уже сотни раз говорил себе, что обречён на неудачу, какая-то безымянная сила указывала направление, поддерживала надежду.

Я так и не узнал, кого ищу на самом деле. Мужчину со светлой кожей? С тёмной? Да и мужчину ли? Но, наконец, услышал о госте, старом друге, женщине, которая продает украшения: Янтарь. И сразу, только услышав имя, понял, что это он.

 

***

Я постучал в дубовую дверь маленькой хижины. Мои ноги гудели, но было практически невозможно поверить, что путешествие закончится здесь и сейчас. До этого момента я не позволял себе думать о том, что случится, если я ему не нужен. Теперь мне больше некуда было возвращаться. Я простился с Баккипом и Молли навсегда.

После долгого ожидания дверь со скрипом отворилась. Я не узнал того, кто стоял на пороге — загорелая кожа, тонкие губы, незнакомая одежда. И вдруг тихий шёпот подействовал, словно заклинание:

— Любимый!

Прямо на глазах незнакомые черты истаяли, и я снова увидел Шута. Он смотрел на меня в ответ удивлённо, даже испуганно. Во время своего паломничества я часто задавался вопросом, ждёт ли он меня, думает ли о моем возвращении. Он ведь всегда знал больше, чем другие. Но, похоже, сейчас я застал его врасплох.

Казалось, мы стояли так целую вечность, разделяемые порогом; из-за его спины виден был тёплый свет очага, мне пока недоступный. Я слишком устал, чтобы радоваться воссоединению, о котором столько мечтал.

— Позволишь?.. — спросил я наконец, потому что он всё стоял и стоял не шевелясь. — Я уже не так молод, чтобы подолгу мокнуть под дождём, старый друг.

Возможно, именно обращение «старый друг» так подействовало, но он вздрогнул и отступил назад, давая мне войти. Помещение было скромным, тут и там виднелись следы его теперешней личности — бусы и полоски кожи, одежда, развешенная для сушки, и бутылочки разной формы, но я устроился на предложенном стуле, почти не глядя по сторонам. Он по-прежнему не смотрел мне в глаза, и я начал чувствовать ростки разочарования. Неужели я приехал за этим? Неужели я ошибался всё время, думая, что нужен ему так же, как он нужен мне? Он предложил мне листовой чай, поставил чашку передо мной и сел за стол с другой стороны, и эту деревянную поверхность между нами, казалось, преодолеть сложнее, чем лиги бесконечного океана.

— Почему ты приехал? — спросил он голосом, хриплым от переполняющих эмоций, а может быть, от долгого молчания, я не знал.

— Я жил нормальной жизнью, — ответил я. Моё решение по-прежнему было единственно верным, и я намеревался отстаивать его в любом споре. К тому же, теперь я стал мудрее и надеялся, что смогу противопоставить что-то его вечным попыткам оттолкнуть меня ради моего же блага. — И я выбрал тебя.

— Но как ты меня нашёл? Связи больше нет. Я убрал её. — Длинные пальцы Шута нервно забарабанили по столу. Я редко видел его настолько взволнованным. Он не любил показывать другим свои слабости, не любил неожиданностей. Но всё же, мне всегда было позволено многое из того, что запрещалось другим.

— Есть другие связи кроме тех, что создаются при помощи Скилла, — сказал я ему. — Человеческие связи: семья, дружба. Или любовь. — Последнее слово прозвучало особенно гулко в наступившей тишине. Шут упрямо покачал головой. — Связь между нами всё ещё существует, — продолжал настаивать я. — Крепче Скилла, сильнее крови.

— Не может быть. — Он поднял голову, и его лицо казалось неестественно бледным. — Почему?

— Потому что у моей любви тоже нет пределов, — сказал я, возвращая ему собственные слова. Его плечи содрогнулись, и с губ сорвался громкий вздох. Хотя янтарные глаза ярко сверкали, в них не было слёз.

Я встал, оттолкнув стул, подошел к Шуту и заключил в объятия. Его руки оказались на моих плечах, и он спрятал лицо у меня на груди. Мы обнимали друг друга так отчаянно, что я начал бояться, как бы один из нас не задохнулся.

— Любимый, — прошептал я, оставляя лёгкие поцелуи на тонкой коже. Мои пальцы, грубые и неловкие, путались в его мягких волосах, и я проклинал пути судьбы и свои собственные нелепые решения, которые не давали нам почувствовать этого раньше. — Мы бы не потеряли столько времени…— вздохнул я, но он прижал свой тонкий палец к моим губам, запрещая говорить.

— Ты не был готов.

— Но теперь готов. Скорее, даже изголодался по тебе, — признался я, проводя губами вдоль скулы, целуя нежный изгиб шеи, неуклюже шаря в поисках застёжек на одежде, чтобы получить больше, прикоснуться кожей к коже. Но он оттолкнул меня.

— Погоди.

Я видел, что он весь дрожит.

— Ты не хочешь? — глухо спросил я, отступая назад и не в силах скрыть своего разочарования. — Но я думал…

— Как будто бы я не говорил раньше, что любовь — это не только плотское желание. — Он раздражённо хмурился, но я знал, что дело не в отсутствии желания, этого он не мог скрыть. Мои руки беспомощно опустились. Он подозревал, что я притворяюсь, или, получив желаемое, снова уеду? Такие мысли только сильнее меня злили. Не он ли оставил меня только потому, что я не мог отдать всего себя? В тот момент, когда я был готов отдать всё, что бы он только ни захотел?

— Любовь — это ещё и путешествие через океаны, чтобы тебя найти, — сердито ответил я. — Отказ от всего остального, потому что я люблю тебя. — Но горького разочарования было больше, чем злости. — Хотя ты оставил меня.

— Я уступил. Потому что ты не был моим, — объяснил он так мягко, что болезненное чувство в груди практически исчезло. Когда он накрыл мою руку своей, я снова почувствовал надежду.

— Я твой, чтобы это ни значило. — Я прикоснулся к его щеке, глядя прямо в глаза. — Твой, Любимый. Пределов нет.

Он моргнул, и я наконец увидел понимание в его глазах и радость, которая заставила уголки его губ приподняться в улыбке. И тогда расстояние между нами исчезло.

Наш последний поцелуй предсказывал расставание, разрывал связь между нами, заставлял чувствовать только печаль и незавершённость. Но когда мы потянулись друг к другу теперь, когда наши губы шептали слова любви, я знал, что этот поцелуй будет предзнаменованием начала, зарождения, обещания, которое наконец исполнилось.

Не имела значения эпоха, не важно было время, мужчина или женщина, человек или другой, обладает Скиллом или нет. Наша встреча стала кульминацией бессчетного количества вероятностей и сама рождала новые вероятности. Там, где его пальцы касались моей кожи, чувство питалось и росло. В нём я потерял и нашёл себя, свой дом, своё сердце. Мы были сейчас и будем вечно.

Такова любовь.

 

 


2.4 Челлендж

Название: Слова как монеты

Перевод: Literal

Бета: Ariwenn, Aviendha, Мириамель

Оригинал: Words like coins, Робин Хобб

Форма: перевод официального рассказа (первичный)

Язык оригинала: английский

Размер: 9 760 слов

Фандом: вселенная Элдерлингов

Пейринг/Персонажи: оригинальные персонажи (Мирифен, Джами, пикси)

Категория: джен

Рейтинг: PG

Краткое содержание: Однажды во время засухи женщина помогает умирающей от жажды пикси, тем самым связывая ее. При этом с ней живет беременная невестка, которая боится пикси до ужаса, из-за чего появляются некоторые проблемы.

Предупреждение: неграфическое описание родов

 

— Сначала засуха. Затем крысы. Теперь эти пикси, — проговорила Джами в темноту спальни.

— И это причина, по которой ты боишься встать и сходить попить воды? — спросила Мирифен, которая проснулась потому, что её невестка беспокойно ворочалась в кровати.

— Нет, — ответила Джами со сдавленным смехом. — Это причина, по которой я боюсь выйти во двор, — она вздрогнула. — Я слышу писк крыс на кухне. А за ними всегда следуют пикси.

— Я никогда не видела ни одного.

— Зато я видела! Видела множество раз, когда была маленькой. И сегодня… Он был под крыльцом, глядел на меня своими ужасными жёлтыми глазами. Но когда я присела на корточки, чтобы разглядеть его получше, он улетел.

Мирифен вздохнула:

— Я зажгу лампу и пойду с тобой.

Когда Мирифен вылезла из кровати, по её спине пробежали мурашки: быть может, она и не очень верила в пикси, но зато точно верила в крыс. Женщина осторожно подошла к очагу на кухне и зажгла лампу от углей. В свете огня стали видны крысы, копошившиеся по углам — Джами наступила на одну из них, когда ходила за водой прошлой ночью. Ноги девушки и так уже опухли из-за беременности, а укус крысы мог сделать её калекой.

Мирифен поспешила обратно в спальню.

— Пойдём. Я отведу тебя.

— Мирифен, вы слишком добры ко мне.

По правде говоря, Мирифен тоже так думала, но вслух только проворчала:

— И почему Дрейк и Эрик забрали собаку?

— Чтобы защищала их, когда они в лагере! Кого только на дороге ни встретишь. Лучше бы сидели дома. Тогда бы я чувствовала себя в безопасности, — Джами вздохнула и коснулась своего большого живота. — Мне бы хотелось спокойно спать по ночам. Ваша наставница научила вас делать оберёги сна? Если бы вы могли сделать для меня…

— Нет, дорогая моя, я не могу. — Они медленно двигались по тёмному дому. — Я обучена только самым простым вещам, а оберёги сна сложны. Они должны точно подходить оберегаемому и поэтому опасны. Чорли когда-то знала глупую травницу, которая пыталась сделать такой оберёг для себя, но, завершив работу, она заснула и умерла от голода, так никогда и не проснувшись.

Джами содрогнулась.

— Хорошая сказка на ночь!

Кухонная дверь захлопнулась за ними. Свет растущей луны освещал пересохшие поля. Мирифен осмотрела туалет, чтобы убедиться, что внутри не таятся крысы, а потом отдала Джами фонарь и осталась ждать снаружи. Чистое звёздное небо и никакой надежды на дождь. Обычно в это время года поля уже колосились. Сейчас же до далёкого, тёмного горизонта простирались широкие и пустые долины Тилта.

Никто не мог вспомнить засухи ужаснее. Трижды сажали, трижды семена прорастали и засыхали. Больше не рассчитывая на урожай, два брата оставили жён и ушли в поисках работы: понадобятся деньги, чтобы купить зерно на посев в надежде, что следующая весна окажется добрее. Мирифен мрачно подумала, что их мужьям, вероятно, придётся дойти до Бакка, чтобы найти работу.

Когда Джами вышла и они повернули к дому, девушка заговорила о своих главных опасениях:

— Что, если они не вернутся?

— Вернутся, — ответила Мирифен с ложной уверенностью в голосе. — Куда они ещё пойдут? Оба выросли на этой ферме: это всё, что они знают.

— Может, они нашли другой способ прокормить себя, более лёгкий, чем ковыряться в земле. И девушек покрасивее. Таких, которые не ходили бы вечно беременные.

— Не глупи. Дрейк очень волновался о ребёнке. И твоё «всегда» подходит к концу. Ты родишь в полнолуние, — Мирифен наступила голой ногой на камень и поморщилась.

— Этому вас травница научила?

Мирифен фыркнула.

— Нет. Чорли научила меня, как смешивать воду с ромом. И я знала шесть различных мест, чтобы спрятаться от неё, когда она напьётся. Мое ученичество — самое ужасное, что сделал для меня отец.

Чорли должна была научить Мирифен навыкам травницы, приготовлению зелий и бальзамов, заклинаниям и созданию амулетов для защиты посевов от оленей. Вместо этого она относились к ней, как к прислуге, и научила делать только самые простые амулеты и настойки. Мирифен провела своё ученичество, убираясь в хижине ведьмы или успокаивая её недовольных посетителей. Старуха спилась до смерти прежде, чем завершила обучение Мирифен. Из-за кредиторов Чорли Мирифен оказалась в полуразрушенном коттедже. Она не могла вернуться в дом отца, поскольку там жили братья с жёнами и детьми, и считала себя слишком старой для замужества, пока невестка не рассказала ей, что некий фермер ищет жену для своего младшего брата.

«Пусть будет не красотка, лишь бы работала хорошо и смогла жить с человеком, который достаточно мил, но не идеален».

Эрик точно соответствовал описанию. Он был достаточно красивым и интересным парнем с добрым, открытым лицом. Она провела лучший год своей жизни, будучи его женой и помогая ему на ферме, но потом наступила засуха.

— Пикси! — Джами вскрикнула, толкая Мирифен.

— Где? — спросила женщина: в указанном Джами месте она увидела только покачивающийся силуэт пучка травы. — Это всего лишь тень, дорогая. Давай вернёмся в постель.

— Крысы привели пикси. Вы знаете: они охотятся на крыс. Моя мать всегда говорила: «Держи дом в чистоте, потому что если ты разведешь крыс, следом придут пикси».

Что-то зашуршало за их спинами, но Мирифен решила не оборачиваться.

— Пошли. Нам лучше лечь спать, если мы хотим рано проснуться.

Когда наступило утро, Мирифен встала одна, тихо выскользнув из постели: так как мужчины уехали, Джами попросила, чтобы Мирифен спала рядом с ней. Девушке едва исполнилось девятнадцать, и иногда казалось, что беременность не прибавляла ей зрелости, а делала похожей на ребёнка. Одеяло закрывало её живот. Это не могло длиться долго. Мирифен жаждала родов настолько же, насколько боялась их. Ей никогда не приходилось помогать роженицам, а до ближайшей акушерки было полдня езды. «Эда, пусть всё идет хорошо», — помолилась она и подошла к закрытой двери.

Следы крыс были по всей кухне. Кучки помёта и мазки грязи покрывали их тропы вдоль стен. Мирифен схватила метлу и вымела помёт за дверь. Она слегка смочила тряпку чистой водой и начала оттирать остальные следы: не стоило Джами видеть их, её отношение к крысам сейчас было почти неадекватное.

Не то чтобы Мирифен обвиняла её: крысы осаждали их. Как плотно ни закрывай дверь, эти твари всё равно просочатся. Они прогрызли двери кладовой и ели муку из мешков. Крысы грызли горшки с консервами, сургучные печати — абсолютно всё. На чердаке они бегали вдоль стропил, чтобы добраться до свисающих с них ветчин и бекона, и портили всё, что не ели. Даже нападали на спящих кур и воровали яйца.

Каждое утро Мирифен обнаруживала новые бесчинства. И каждое утро она изо всех сил пыталась скрыть от Джами, насколько бедственным становилось их положение. Когда мужчины ушли, Дрейк тихо сказал ей, что продуктов должно хватить на лето.

«К осени Эрик и я вернёмся с мешками зерна и карманами, полными монет».

Смелые слова. Она покачала головой и позволила рутинной работе поглотить её. Разожгла огонь, поставила на него кастрюлю с водой, затем наполнила чайник и тоже отправила кипятиться.

Мирифен хранила крупу в большом глиняном горшке на столе. На ночь она отодвинула от него стулья и прижала крышку камнем. Крысы не добрались до него, но всё-таки оставили свои следы на столе. Морщась, она стерла и их. Затем поставила кашу вариться и пошла к курятнику.

Пересчитав кур, пока выпускала их во двор, она поняла, что ночь пережили все, но от яиц осталась только измельчённая скорлупа, да остатки желтка на соломе. Мирифен стояла, над ними сжимая кулаки: и как только крысы сюда попали? Надо сегодня же найти их ходы!

Подоив коров, дав каждой меру зерна и немного воды из ведра, находившегося за пределами стойла, она отпустила их пастись на пыльное пастбище, где они ещё могли найти хоть что-то. Каждый день бедняги давали всё меньше молока. Закончив с ними, она пошла к колодцу.

Колодец плотно закрывался крышкой, Мирифен пришлось потрудиться, чтобы открыть его. Темнота и прохлада приветствовали её. Она нахмурилась, увидев, что края люка были погрызены. Кажется, крысы почувствовали запах воды. Если они прогрызут крышку и утонут в колодце, вода будет испорчена. Что можно сделать, чтобы остановить их? Ничего. Только сидеть около колодца всю ночь и охранять его. Она понимала, что ей придётся это делать. Ручей высох несколько недель назад, так что колодец был последним источником воды. И его надо было защищать.

Казалось, прошла вечность, прежде чем раздался далекий всплеск. Мирифен подергала верёвку, чтобы зачерпнуть воды, и потянула полное ведро наверх. Дрейк обещал поставить лебёдку, но пока что ведро приходилось поднимать вручную. Каждый день воды становилось всё меньше. Она чуть не разжала пальца, когда вдруг увидела небольшое серое лицо с другой стороны колодца. На неё уставились глаза цвета платины. Существо сложило непропорционально длинные руки в умоляющем жесте и обнажило острые зубы, одними губами выговаривая иностранное слово:

— Пожалуйста, пожалуйста.

Когда Мирифен поставила мокрое ведро и в изумлении сделала шаг назад, маленькое существо рухнуло.

Мирифен осторожно обошла колодец. Пикси лежала там, где упала. Да, несомненно «она» — беременная, её живот возвышался над истощённым телом. Мирифен уставилась на неё. Это была самая настоящая пикси. Чорли так и не потрудились научить её заклинанию против них. «Их не так много, чтобы беспокоиться об этом. У тебя нет дел поважнее? Пойди растопку наруби. Пикси! Вредители — вот как я их называю. Радуйся, что их осталось мало».

Мирифен знала о пикси совсем немного: они одеваются в листья, мех и перья, и воруют всё, что могут. Ещё они ненавидят кошек, и некоторые из них имеют перепончатые лапы. Пикси слыли опасными, но Мирифен не могла вспомнить, почему.

Существо, лежащее перед ней, опасным не выглядело. Её сделанная из коры одежда странно контрастировала с серебристо-серой кожей. Она была в два раза меньше кошки и выглядела очень хрупкой. Пикси обхватила большой живот так, что лопатки торчали из спины. Её босые ступни были длинными и узкими. От затылка до шеи золотилась цепочка.

Как будто почувствовав внимание Мирифен, пикси медленно повернула к ней лицо. Она безрезультатно попыталась облизать свои сухие потрескавшиеся губы и приоткрыла зелёные кошачьи глаза, уставившись на женщину умоляющим взглядом, а потом вновь закрыла их.

Не раздумывая, Мирифен окунула палец в молоко и поднесла к губам пикси. Капля упала, смачивая их, и пикси, вздрогнув, открыла рот. Забавный маленький рот, с раздвоенной, как у котёнка, верхней губой. Мирифен продолжила капать молоко. На третьей капле пикси слепо схватила палец женщины и облизала его. Вспомнив про острые зубы, Мирифен торопливо отдёрнула руку. Глаза пикси дрогнули и открылись.

— Я наклоню ведро, и ты сможешь попить, — сказала ей Мирифен. Пикси медленно села. Живот оказался у неё на коленях. Она наклонилась к ведру и зачерпнула в ладони немного молока. Когда Мирифен отставила его в сторону, она увидела, что с подбородка у маленького создания капало. Пикси облизнулась маленьким красным языком.

— Спасибо вам, — прохрипела она и зажмурилась. Её речь была со странным акцентом. — Спасибо. Хотя теперь я связана, я всё же благодарна вам.

— Боюсь, это всё, что я могу сделать для тебя, — прервала её Мирифен. — Ты можешь ходить?

Маленькая женщина молча покачала головой. Она вытянула ногу с покрытой корочкой царапиной и воспаленной плотью вокруг. — Крыса, — поморщилась она.

— Мне жаль.

Пикси посмотрела на неё, затем медленно свернулась калачиком и закрыла глаза.

Мирифен встала, закрыла колодец, взяла вёдра с водой и молоком и пошла на кухню. Крышка на каше уже подпрыгивала. Она открыла её, добавила молока и вновь вернула крышку на место. Потом подошла к двери в спальню и приоткрыла ее. Джами всё ещё спала, свернувшись вокруг живота. В точности как пикси.

Мирифен поспешила обратно к колодцу. Пикси всё ещё лежала там. На крыше каркали вороны, недовольные, что их прогнали от тела. Женщина сняла фартук, опустилась на колени и завернула пикси в ткань, а затем молча отнесла её в свою спальню.

Вытряхнув из небольшого сундука мешки, в которых держала магические шары, специальные верёвки и шпагаты, перья и прочие мелкие вещи, необходимые травнице — глупо цепляться за эти фрагменты невозможного сейчас будущего — она выстлала дно сундука шалью и поставила его на пол. Пикси пришла в себя достаточно, чтобы поднять голову и увидеть, куда её кладут. Потом она откинулась назад, вытянула раненую ногу и закрыла глаза. Из расстёгнутого ворота туники виднелся небольшой амулет. Женщина посмотрела на него. Она не могла прочитать все руны, но разглядела символ рождения. Так значит, пикси тоже используют оберёги. Это натолкнуло Мирифен на мысль.

Решившись, женщина медленно провела ладонью по ноге пикси и через мгновение почувствовала жар от инфекции. Она дотронулась до колена пикси, потом взяла её ладони в свои и почувствовала зарождающуюся лихорадку… Вещи на кровати манили Мирифен, и она поддалась искушению, хотя никогда не делала амулетов от болезни для кого-то столь маленького. Помнит ли она вообще, что, в каком порядке и куда крепить? Она выбрала бисер и расплела пряжу на нити нужного веса. Амулет должен точно подходить человеку, для которого он предназначен. Получившийся оберег был немного больше, чем тот, что был на пикси. Мирифен посидела, наблюдая, как она спит. Через несколько мгновений морщины на лбу пикси разгладились, и она провалилась в глубокий сон.

 

***

— Мирифен! Где вы, Мирифен?

Голос Джами звучал встревожено. Услышав его, Мирифен вскочила и поспешила на кухню. Поглощённая созданием амулета, она забыла и про Джами, и про кашу.

— Я здесь!

— Ох, Мирифен! Я заволновалась, когда не смогла найти вас. Вас не было ни в сарае, ни в курятнике, ни…

— Не волнуйся. Я здесь.

— Дело не в этом. Смотрите. Просто взгляните на ведро с молоком!

— Что там?

— Вы разве не видите серебристые пятна на краю? Это пыльца пикси! Это ведро трогал пикси!

Мирифен провела по следу кончиком пальца, и он тоже засеребрился.

— Это надо смыть! Смыть! — Джами уже кричала.

— Почему? — спросила Мирифен, когда вытерла руки о передник. — Она ядовита?

— Кто знает? Они грязные, злые твари! — Джами положила руки на живот, словно пытаясь оградить будущего ребенка. — Я видела одного за курятником. Он посмотрел на меня, усмехнулся и исчез.

Мирифен вздохнула.

— Джами, сядь и позавтракай.

Когда девушка опустилась на стул, она поставила миску с дымящейся кашей перед Джами и спросила её:

— Откуда ты так много знаешь о пикси? Я думала, что они редко встречаются и живут только в диких местах.

Джами взяла ложку и начала задумчиво мешать кашу.

— Когда я была маленькой, около нашего дома водилось много пикси. Наш участок находился между полосой леса и небольшой рекой, поэтому пикси приходилось пересекать его, чтобы добраться до воды. Мать знала, как их можно использовать, поэтому они водились и в доме. Она никогда не понимала опасности.

Мирифен заварила травяной чай.

— И как же вы «использовали» пикси?

— О, это совсем просто. Хотя пришлось постараться, чтобы их перехитрить, поскольку пикси знают, в какую ловушку их можно поймать. Если пикси принимают вашу помощь, то потом они должны исполнять ваши приказы. Так они становятся связанными. Если вы поймаете одного пикси, то следом за ним приходит и весь остальной клан. Умная женщина и их обратит в рабство.

— Понятно, — ответила тихо Мирифен. Она поняла смысл тех печальных слов пикси.

Джами почувствовала её настроение.

— Они маленькие, и в хозяйстве от них не так много прока.Они не могут подметать или делать нечто подобное. Один чуть не утонул в ванночке для стирки. Но они могут приносить яйца из курятника и овощи с огорода, следить за огнём, шить, полоть грядки и прогонять крыс. Если к ним относиться хорошо, то они добродушны. По крайней мере, мы так думали…— Джами нахмурилась, вспоминая. — Быть может, всё это время они просто прятали обиду… Чай уже готов?

Мирифен кивнула и разлила чай по кружкам.

— Что случилось?

— Они убили моего младшего брата, — спокойным, но грустным голосом ответила Джами.

Мирифен молчала некоторое время, а потом всё же спросила с ужасом в голосе:

— Как?

Джами выдохнула.

— Задушили, я думаю, — в её голосе чувствовались слезы. — Он был ещё младенцем. Мать приказывала пикси следить за ним ночами. Укачивать, когда он просыпался, чтобы самой поспать хоть немного. Мирифен кивнула.

— Но однажды утром Грэга нашли мёртвым. Просто мёртвым. Ну, все знают, что такое иногда случается. Мы оплакали его и похоронили. Два года спустя она родила другого мальчика. Его назвали Двин. Он был прелестным пухлячком. Однажды ночью она опять приказала пикси наблюдать за ним и позвать, если он проснётся. Перед рассветом она встала и увидела, что все пикси стоят кольцом вокруг колыбели, а оттуда доносится ужасный хрип и плач. Мать схватила Двина, но было уже поздно. Он был мёртв.

Мирифен похолодела. Она не осмеливалась сказать Джами, что у них в доме появилась связанная пикси. Она должна была избавиться от неё как можно быстрее.

— Что же сделала твоя мать?

— Она не стала колебаться. Все эти пикси ели нашу еду и принимали нашу помощь, так что она могла командовать ими. «Уходите! — закричала она им. Все вы! Уходите навсегда!» И они пошли. Я смотрела за ними из окна дома, слышала как они пищали и плакали, уходя.

— Это всё, что она сделала? — Мирифен крепко сжала чашку в дрожащих руках.

— Это всё, что ей нужно было сделать, — мстительно сказала Джами. — Это означало смерть для каждого. Слова связывают пикси. Однажды я слышала, как старая пикси сказала, что мы должны относиться к словам, как к монетам. Мы не можем просто сказать «помой посуду», потому что тогда они будут мыть посуду в течение всего дня. Мы должны сказать: «Мойте грязную посуду, пока она не станет чистой, протирайте блюда, пока они не высохнут, а затем положите их в шкаф». Они делают именно то, что вы говорите. Поэтому, когда моя мать сказала им: «Уходите!» — они должны были пойти и никогда не остановиться. Потому что она не сказала, насколько далеко. Они должны были продолжать идти, пока не упадут замертво. Моя мать знала это. Она узнала это от своей матери.

Сердце Мирифен сжалось от ужаса.

— А что потом?

— После этого мои родители никогда не приводили пикси. Для борьбы с крысами мы завели кошек. Мать рожала ещё трижды, но, к горю моего отца, все дети были девочками. И они выжили, поскольку рядом не было пикси. Этих противных, мстительных бестий.

Джами сделала большой глоток своего остывшего чая. Поставив чашку на стол, она посмотрела прямо в глаза Мирифен.

— В смерти матери отец тоже обвинял пикси.

— Что?

— Он нашел её в сарае у основания лестницы. Со сломанной шеей. И с ног до головы покрытой пыльцой пикси. — Голос Джами погрустнел. — Скорее всего, они столкнули её с лестницы.

— Понятно, — голос Мирифен был слаб.

После завтрака она выставила во двор стул, дала Джами пряжу со спицами, а сама ускользнула в свою спальню. Пикси исчезла, прихватив амулет от болезни. Отлично. Кажется, всё разрешилось наилучшим образом. Она не знала, были ли пикси в действительности такими мстительными, какими их описывала Джами, и надеялась, что никогда не узнает.

День тянулся долго. С тех пор, как мужчины уехали, это уже стало нормой. Заниматься было нечем: ни сорняков, чтобы их пропалывать, ни урожая, чтобы его собирать… Мирифен попыталась найти крысиный ход в курятник, но так и не смогла, зато во время уборки обнаружила трёх крыс под соломой.

Дважды ей показалось, что она увидела пикси, но, обернувшись, она никого не заметила. Мирифен винила в этом ужасные рассказы Джами и собственное воображение, поэтому просто старалась игнорировать видения и заниматься делами.

После ужина она помыла посуду и полила огород использованной водой. Затем набрала ещё одно ведро воды и дала коровам напиться перед сном, загнала кур в вычищенный курятник и как можно плотнее закрыла дверь. Наконец, ей пришлось сообщить плохие новости Джами.

Сегодня ночью мне придётся сидеть у колодца и отгонять крыс.

Джами сначала возразила, потом заплакала и затем снова начала возражать.

— Я не могу спать одна в пустом доме, где крысы шуршат по углам. И где на них охотятся пикси. Вы же видели их пыльцу на ведре!

— Но ты не можешь спать на улице со мной. Будь разумна! У нас просто нет выбора.

Джами сдалась, хоть и не сразу. Мирифен списала её вредность на беременность и старалась не возражать. Это было трудно. Но, в конце концов, именно она должна провести ночь во дворе с прикладом и фонарём. Взяв одеяло, Мирифен вышла из дома и начала свое бдение.

Растущая луна уже была близка к полной. Её бледный, водянистый свет полностью заглушался фонарём. Мирифен сидела на крышке колодца и ждала. Ночной холод обволакивал, и она натянула одеяло на плечи. Песни насекомых в полях постепенно переросли в хор. Веки женщины отяжелели. В это время Джами задула свечу в спальне, и дом погрузился в темноту. Мирифен казалось, что за пределами круга света двигаются неясные тени. А может, глаза обманывали её. Приклад лежал у неё на коленях, и она отбивала на нём ритм, изо всех сил пытаясь не заснуть: тёрла глаза и голову, напевала старые песни, с трудом вспоминая слова. Был ли в этой песне третий куплет? Как она начиналась?

 

***

Мирифен резко очнулась.

Она не помнила, как легла. Приклад под её рукой сместился в сторону. На краю колодца сидела пикси и таращилась на неё своими зелёными, с искрами, глазами. Её длинные пальцы лежали на прикладе, а серебристо-серая кожа блестела в лунном свете.

— И что вы сейчас делаете? — спросила она у Мирифен.

Женщина осторожно села и приготовилась бежать.

— Я охраняю колодец. Крысы пытались прогрызть крышку. Но если они упадут туда, то утонут и испортят воду.

— Неправда! — пикси крикнула это с презрением. — Вы не охраняете. Вы спите! И что вы собираетесь сделать теперь? Сказать мне: «Уходи!»? Отправить меня умирать?

— Нет! — Мирифен была в смятении. Эта часть истории Джами ужаснула ее. Она изменила позу на более расслабленную, а пикси попятилась к границе света, таща за собой приклад. Он был слишком большим для неё, но она, очевидно, просто пыталась сделать его недосягаемым для Мирифен. — Я никогда не сделала бы этого. Ну, только если бы ты навредила мне первая.

— Пикси не убивают младенцев.

— Но они подслушивают.

Пикси повернула голову к Мирифен и нахмурилась.

— Они слушают, когда другие говорят, — уточнила Мирифен.

Пикси пожала одним плечом.

— Люди говорят, и если пикси рядом, то она слышит. И узнаёт, что ей следует бояться.

— Ну, тебе не нужно бояться меня. Если ты не причинишь мне вред, конечно.

Пикси нахмурила брови.

— Ты дала мне молока. Теперь я обязана.

— Это говоришь ты. Не я. Я не знала, что тебя свяжет моя помощь, и не планировала этого.

 

***

— А это? — Пикси подняла руку. С неё свисал сделанный Мирифен амулет от болезни. — Зачем вы его сделали?

Настала очередь Мирифен пожимать плечами.

— Я видела, что ты сильно пострадала. Когда-то я училась у травницы. Так что я решила помочь тебе.

— Это было опасно. Он был неправильным. Мне пришлось переставить бусины. Смотрите — жёлтый и зелёный чередуются, — пикси бросила ей амулет. Мирифен рефлекторно поймала его и начала изучать изменения, сделанные пикси.

— Он работал, когда я оставила тебя.

— Работал. Но не так хорошо, как мог бы. Он не навредил мне, к счастью. Травница должна быть осторожной. Точной. Тем не менее, он работал. И заработал ещё лучше после того, как я его исправила. Мирифен осмотрела исправленный амулет.

— Откуда ты знаешь, как их исправлять?

Пикси сжала губы, и коротко ответила:

— Я знаю, как их делать. И, опять же, я обязана.

— Как я могу отвязать тебя? — поинтересовалась Мирифен.

Пикси странно посмотрела на нее. Потом решила, что всё же правильно поняла слова Мирифен, и ответила.

— Никак. Вы помогли мне. Теперь я обязана.

— Я не хотела связывать тебя.

— Я сама выбрала это, когда взяла молоко. Могла не брать. Могла просто умереть.

Она задумчиво положила руку на живот, скорее всего думая о будущем ребёнке.

— Ты можешь вернуть мне мой приклад? Скоро прибегут крысы.

— Крысы уже тут.

— Что?

Пикси махнула рукой в темноту. Мирифен подняла лампу, чтобы расширить круг света. И на секунду перестала дышать.

Более десятка мёртвых крыс валялись вокруг колодца. Из них торчали небольшие, не толще сучков, стрелы. Пикси охотились бесшумно. В свете фонаря мелькнул маленький чёрный нож и попал в ещё одну крысу.

— Здесь хорошо охотиться. Прошлой ночью я всё разведала, а этой ночью мы вышли на охоту. Удачную.

— Она удачная и для меня, — Мирифен разглядывала развернувшуюся вокруг них сцену. Она не слышала ни единого писка. Эти создания были абсолютно бесшумными убийцами. — Они настолько тихие…

— Мы пикси, — это было сказано с гордостью. — Мы охотимся в темноте и тишине. Никакие слова не нужны. Слова — как монеты. Их нужно тратить только по необходимости. А не рассыпать, как это делают люди. — Она посмотрела в сторону и осторожно добавила: — Крысиной крови недостаточно. Мой народ нуждается в воде.

— Я дам вам немного. В благодарность за охрану от крыс.

— Мы не охраняли. Мы охотились. Я одна попросила воды.

Мирифен открыла люк.

— А как же остальные?

— Если вы дадите мне воды, то я напою их, — неохотно призналась пикси.

Женщина начала спускать ведро в колодец. Дождавшись тихого всплеска, она спросила:

— Если я даю воду только тебе, то лишь ты будешь привязана? Другие получат воду от тебя, а не от меня.

— Да, — ответила пикси с неохотой.

— Хорошо. У меня нет никакого желания связывать вас.

Но, несмотря на произнесённые слова, ей было интересно, не сглупила ли она. Ведь заставив их просить у неё воду, она могла связать их всех? И командовать всеми ими? Тогда они могли бы не только убивать крыс.

Или они роем нападут на неё и заберут воду, которой она их будет дразнить? Джами сказала, что они злые. Но она ведь считала, что пикси убили её мать…

Она поставила полное ведро рядом с пикси.

— Я даю это тебе.

— Спасибо. Я обязана, — ответила она формально. Затем повернулась и запищала, как летучая мышь. Пикси столпились вокруг ведра. Одни держали его, другие пили. Они выглядели крайне измождёнными. Впрочем, Мирифен не пыталась узнать, как их всех можно связать. Вместо этого она рассматривала их. Она представила себе, как руки с длинными пальцами вцепляются в неё, остренькие зубы кусают, как десятки пикси валят её на землю. Да. Они могли сделать это. Но будут ли? Беременная пикси, распоряжающаяся водой, не выглядела озлобленной. Но она была связана и просто благодарна Мирифен. Поэтому, возможно, решила показать свою лучшую сторону.

Опустевшее ведро было полностью измазано серебристой пылью. Пикси поклонилась и серьёзно спросила:

— Можно ли мне ещё ведро воды, хозяйка?

— Можно.

Мирифен начала спускать ведро, когда пикси заговорила:

— Вы хотели отказать мне. Чтобы остальные тоже попросили воды и стали связанными. Но вы этого не сделали. Почему?

Мирифен поставила вновь наполненное ведро перед пикси. Она не посчитала нужным делиться всеми своими мыслями и, считая слова, как монеты, ответила:

— Меня саму связали именно так. Я обещала служить травнице в обмен на секреты её мастерства. Я делала работу по дому, ухаживала за садом и даже мыла её вонючие ноги. Я сдержала своё слово, но она не сдержала своего. В конечном итоге мои годы были потрачены впустую. Такое связывание порождает ненависть.

Пикси медленно кивнула:

— Хороший ответ, — она склонила голову набок. — Значит, вы никогда не будете мне приказывать?

— Я могла бы, — медленно ответила Мирифен.

Пикси сузила зелёные глаза.

— Зачем? Для уничтожения крыс? Чтобы хорошо защититься?

— С крысами покончено. И вы будете и дальше нас охранять, потому что хотите чистой воды. Мне не нужно отдавать для этого приказы.

Пикси одобрительно кивнула.

— Хорошо сказано. Не нужно тратить слова, чтобы связать нас. Так значит, вы не связываете пикси?

Мирифен прочистила горло. Настал подходящий момент, чтобы обезопасить Джами.

— Вы не должны вредить ребенку Джами, никогда, — осторожно начала она, но тут осознала, что эта пикси может командовать другими, и подправила свой приказ: — Вы должны следить, чтобы ребёнку Джами не был причинён вред.

Пикси уставилась на неё. В свете лампы её лицо казалось высеченным из камня.

— Так вы связываете меня, — она отвернулась от Мирифен и заговорила в ночь: — Вы мне почти понравились. Я почти подумала, что вы внимательны и заслуживаете учёбы. Но вы верите глупым, жестоким историям. Вы бросаете слова, как камни. Вы оскорбляете пикси. Но я связана. Я подчиняюсь. Не наврежу ребенку и другим не позволю, — пикси покачала головой. — Неосторожные слова опасны. Для всех.

Она ушла. Мирифен подняла фонарь и посмотрела ей вслед. Охотники уходили и забирали добычу с собой. Уже светало: на краю горизонта появилась тонкая полоса неба, и Мирифен вернулась в дом.

Вздремнув несколько часов, женщина начала работу по дому. Джами спала. Крысиных следов в доме стало меньше. Они были только у колодца, где на сухой земле остались лужицы крови.

Зато повсюду виднелись следы пикси: отпечатки маленьких босых ног в пыли, мазки серебра на коровьей поилке. Мирифен подняла взгляд, когда сверху на нее посыпалась пыльца. На стропилах коровьего стойла спала, улегшись словно кошка, пикси. В курятнике (и эту ночь пережили все куры) Мирифен собрала полдюжины яиц. Увидев серебряный мазок на одном из насестов, она подумала, что яиц могло быть и семь. Заметив, что под первой ступенькой лестницы крепко спит пикси, она, не останавливаясь, пошла дальше. Да, крысы ушли, зато теперь их дом был полон пикси. И если Джами узнает об этом, то сильно расстроится.

Мирифен сделала омлет с молоком и нарезала последний хлеб. Она как раз поставила тарелки на стол, когда, протирая сонные глаза, на кухню зашла Джами. Она выглядела ужасно. И, опередив вопрос Мирифен, сказала:

— У меня были кошмары всю ночь. Мне снилось, что пикси украли моего ребенка. Что они напали на вас всем роем и убили. Я проснулась на рассвете, но слишком сильно струсила, чтобы встать с кровати и проверить, как у вас дела. Я просто лежала, дрожа и думая, что следующей убьют меня.

— Жаль, что у тебя были такие кошмары. Но, как видишь, я в порядке. А теперь давай сядем есть.

— Поскорее бы мужчины вернулись. Дрейк точно сможет прогнать пикси. Жаль, что вы не научились ничему толковому у травницы, иначе вы бы смогли сделать оберёги и от пикси, и от крыс.

Мирифен склонила голову в ответ, стараясь не принимать это как упрёк.

— Если бы я знала, как делать эти амулеты…. Мы просто должны найти другой способ борьбы с ними.

Тогда Джами испуганно предложила:

— Возможно, мы могли бы повторить трюк моей матери. Оставлять еду и воду для них, а затем связать и отправить прочь. Ведь они, наверное, пришли за водой.

— Я не думаю, что нам стоит это делать, дорогая. Тем более что сегодня я буду спать с тобой, а не сторожить.

— Почему?

Мирифен наконец набралась смелости. Вчера ей было трудно сообщить Джами, что она должна охранять колодец ночами, но объяснять сейчас, почему она может этого не делать, было ещё трудней. Но она всё же рассказала про раненую пикси, молоко и последний приказ. Джами вспыхнула, а затем побледнела от ярости.

— Как вы могли? — закричала она, когда Мирифен закончила. — Как вы могли принести пикси в дом после всего того, что я рассказала?

— Это случилось до твоего рассказа. И я сделала всё правильно — приказала не причинять твоему ребенку никакого вреда.

— Выгоним их! — голос Джами дрожал. — Будем удерживать воду, пока они не начнут просить, а затем дадим её, свяжем и отправим прочь! Это единственный безопасный вариант.

— Я не думаю, что так будет правильно, — Мирифен старалась говорить спокойно. Они с Джами редко ссорились. — Пикси не кажутся мне опасными. И связанная, кажется, не отличается от нас с тобой, Джами. Она беременна и, я думаю, может быть травницей. Она сказала…

— Вы обещали Дрейку заботиться обо мне. Вы обещали! А теперь вы приводите пикси в дом. Разве можно так лгать? — Она вскочила и выбежала из комнаты, оставив недоеденную еду на столе. Дверь спальни захлопнулась. Мирифен покорно вздохнула и тут же услышала крик. Дверь распахнулась так сильно, что стукнулась о стену. Джами влетела на кухню. — Пикси! В моей комнате прошлой ночью были пикси! Мне это не приснилось, не приснилось! Посмотрите, идите и посмотрите!

Мирифен поспешила в спальню. Когда она заглянула в неё, в комнате никого не было. Но в углу на полу было кровавое пятно и серебристые опечатки маленьких ног.

— Он просто убил крысу, — сказала она.

— А там? Там! — Джами осуждающе указала на серебристый мазок на постельном белье. А потом указала на другое место: — А здесь? — На подоконнике серебрился след. — Что он здесь делал!? Чего хотел?

 Джами была на грани истерики. Мирифен подозревала, что пикси гнался за крысой через кровать. Но сейчас ей было важнее успокоить девушку.

— Я не знаю. Но я найду их вход и заколочу его. И я не лягу спать сегодня ночью — буду следить за тобой.

Девушка разрывалась между желанием принять защиту и разгневаться на то, что Мирифен привела пикси в дом, и так до конца дня и не решила, что ей стоит делать. Мирифен же посвятила остаток дня защите комнаты от проникновения крыс и пикси. В углу, за сундуком Джами, пол отошёл от стены и образовал широкий зазор. Крысы, очевидно, проникали в комнату через него, так что Мирифен отыскала в сарае старые доски, чтобы заделать дыру. Вернувшись в дом, она увидела пикси, который цеплялся за подоконник и заглядывал в комнату. Но стоило ей подойти, он спрыгнул и бесследно скрылся в сухой траве.

 Этой ночью Мирифен плотно закрыла двери и окна, а сама села на стул с жёсткой и прямой спинкой. Задолго до полуночи у неё заболели и спина, и голова. Она зевнула и пообещала себе, что завтра, после того, как закончит дела, хорошо отоспится. Отоспится на своей собственной постели.

Её разбудил удар по колену. Она осмотрелась в темноте, сбитая с толку. Бледный лунный свет сочился через занавески и освещал кровать. Джами дышала ровно и глубоко. Второй удар по колену заставил её посмотреть вниз. У её ног, таращась, стояла пикси. Ещё парочка сидела на подоконнике. Трое уселись на подножку кровати подобно птицам. И все они пристально смотрели на Джами. Затем пикси около Мирифен спросила:

— Хозяйка, можно нам воды?

Дверь в комнату всё ещё была закрыта.

— Как вы сюда попали? — голос Мирифен слегка дрожал.

— Путями, которые недоступны крысам. Вы связали меня: «Вы должны следить, чтобы ребёнку Джами не был причинён вред». Я должна быть тут, чтобы исполнять этот приказ. Остальные дали мне обещание. Я выполняю ваше требование, но как я его выполняю, вас не касается. Итак, Хозяйка, можно нам воды?

— Я сама могу следить за ней, — Мирифен проговорила это с утвердительной интонацией, но её голос всё ещё дрожал.

Пикси печально покачала головой.

— Вы тратите слова на ложь. Вы не охраняете. Вы спите. Я же связана. И охранять её должна я.

Мирифен резко встала со стула. Она тихо вышла из комнаты, и пикси последовала за ней. Она отчаянно махнула рукой остальным, чтобы те присоединились, но они не отрывали глаз от Джами. Мирифен умоляюще взглянула на свою пикси, но она лишь покачала головой.

— Вы платили словами, и это то, что вы купили.

Мирифен почувствовала себя предательницей, когда оставила спящую Джами под бдительными взглядами пикси. Её же пикси нетерпеливо ждала, пока она зажигала фонарь, чтобы почувствовать себя увереннее.

Около колодца состоялось повторение вчерашней резни. Лучники нанизывали крыс на стрелы, как мясники на вертела. Мирифен показалось, пикси сегодня стало больше.

— Вы не боитесь, что у вас кончатся крысы? — спросила она.

 

***

— Крыс сюда привела засуха, а колодец и склад зерна заставили их здесь остаться, — пикси скосила на неё глаза. — Без нас крысы бы уже съели всё зерно. Не жадничайте, если мы будем брать одно яйцо иногда.

Мирифен открыла колодец. Этой ночью ведро спускалась дольше, чем когда-либо до этого. Она тихо сказала:

— Если засуха продлится ещё немного, колодец высохнет.

Пикси, не глядя на неё, произнесла:

— Вы тратите слова на то, что не можете изменить.

Женщина медленно поднимала ведро. Каждое ведро воды, которое она давала пикси, уменьшало количество воды для неё и Джами. Мирифен собралась с духом и спросила:

— Если бы я приказала тебе уйти с фермы и забрать остальных пикси с собой, тебе бы пришлось это сделать?

Пикси не ответила. Вместо этого она сказала:

— Вы связали меня, чтобы никто не причинил вреда ребенку. Чтобы выполнить это, я должна быть там же, где ребенок, — она смотрела в темноту. — Или ребёнок должен быть там же, где я.

По спине Мирифен пробежал холодок. Она поставила ведро на колодец, и пикси ровным голосом сказала:

— Спасибо за воду, госпожа. Я должна вам.

Пикси тут же окружили ведро. Но связанная строго окликнула их, и они выстроились в очередь. Воды не хватало, каждое существо пило лишь несколько секунд, а потом его место занимало другое. Тем не менее, Мирифен пришлось наполнить четыре ведра, прежде чем стая утолила жажду. Охотники разошлись. Лишь её пикси пошла к дому. Мирифен медленно последовала за ней. В доме было тихо. В полумраке спальни она села на жёсткий стул. Она не видела пикси, но знала, что они были там. Они сказали, что крысы не могли войти в комнату, но, казалось, не было способов оградиться от пикси.

Она проснулась поздним утром, когда Джами потрясла её за плечо.

— Вы спали! Вы обещали охранять меня, а сами заснули!

Солнечный свет затопил комнату. Мирифен ждали утренние дела и стучащая в голове усталость.

— Я сделала всё возможное. Пожалуйста, Джами. Не сердись. Ничего плохого не случилось.

— Разве это «ничего плохого»? Что это такое?

Джами сунула ей в руки амулет. Амулет был вымазан серебром, и сердце Мирифен сжалось, когда она узнала свой бисер и свои нити в нём.

— Я нашла его на себе, прямо на животе. Ребенок разбудил меня, буквально извиваясь внутри. Он никогда прежде так не двигался! — Она посмотрела на Мирифен и спросила требовательным голосом: — Это сделали вы? Что это такое?

Мирифен медленно покачала головой, и попыталась расшифровать узоры бисера и узлов.

— Это может быть амулет для какого-то поворотного момента…

— Так вы не знаете! Это может означать что угодно! Всё что угодно! — Джами дрожала, на её глаза наворачивались слезы. — Посмотрите на комнату! Повсюду пыльца пикси! Они могли перерезать нам глотки, пока мы спали.

— Но ведь не перерезали. Я связала её, чтобы не позволить причинить вред твоему ребёнку. Она не может навредить тебе, не нанеся травму ребёнку. Нам нечего бояться. А теперь позволь мне принести яиц на завтрак. Ты почувствуешь себя лучше, когда поешь.

— Я буду «чувствовать себя лучше», когда вы избавитесь от пикси. Мирифен, вы знаете, что нужно сделать! Так сделайте это! Почему вы предпочитаете их мне?

«Если бы я отпустила её, она должна была бы забрать твоего ребёнка с собой», — Мирифен проглотила эти непроизнесённые слова. Она не рискнула раскрыть, что обет, которым она связала пикси, получился обоюдо-острым.

— Я должна выпустить кур из сарая.

Когда Мирифен поспешила из комнаты, Джами бросила амулет ей вслед.

— Вы даже не можете сказать, что они сделали со мной! — закричала она.

Занимаясь домашними делами, Мирифен повсюду замечала признаки присутствия пикси. Следы на пыли. Серебряные мазки внизу двери. Два хрупких пикси копались в старом огороде, но её потрескавшиеся грядки остались нетронутыми. Что они ищут в этой заброшенной части участка? Собираются ли красть то немногое, что осталось от сада?

Одна корова сегодня дала совсем не много молока, другая не дала вообще ничего. Мирифен дала каждой из них воды и выпустила на пастбище. Два пикси спали в коровнике, в пустых яслях. Ещё двое бесстрашно смотрели на неё своими агатовыми глазами из тени курятника. Куры сегодня дали четыре яйца, и ещё она нашла две высосанные досуха скорлупы. Она растёрла их и кинула курам. Джами не следует знать, что пикси берут яйца. Зачем она вообще помогла этой маленькой женщине?

К счастью, сегодня на кухне не было крысиного помета. По крайней мере, от пикси была и польза. Мирифен подогрела воды и стёрла пыльцу со стола и стульев. Она разбавила молоко водой и начала варить кашу, а в оставшейся воде — яйца. Затем поставила еду на стол и позвала Джами.

Но та не пришла.

Она сидела на краю кровати, широко раскрыв глаза, и обнимала свой живот.

— Я думаю, что ребёнок хочет родиться сегодня, — сказала она, затаив дыхание. И вдруг наклонилась, задыхаясь.

— Я сейчас же пойду за акушеркой!

— И оставите меня одну, на милость пикси? Нет! Нет, вы не можете уйти! Мирифен, вы привели сюда пикси! И если вы не собираетесь избавиться от них, то, по крайней мере, останьтесь и защитите меня.

Это был самый длинный день в жизни Мирифен. Всё утро состояние Джами было неустойчивым. В полдень она совсем ослабла и задремала. Но в тот момент, когда Мирифен поднялась, чтобы уйти, Джами проснулась.

— Не уходите! Вы не можете оставить меня здесь беззащитной!

— Но, Джами, акушерка…

— Посмотрите! Посмотрите на них! Они только и ждут, чтобы вы ушли! — дрожащей рукой Джами указала на окно. Когда женщина обернулась, пикси с той стороны окна вскочил и убежал. На стекле остались серебристые следы. Сердце Мирифен сжалось.

— Я не буду выходить из дома. Обещаю. Сейчас я просто пойду на кухню за водой.

Она услышала, как кто-то торопливо убегает из коридора, до того как открылась дверь. На стенах были серебристые отпечатки ладоней. Когда женщина вошла на кухню, то увидела много пикси в разных местах: в открытом шкафу, за метлой, за открытой дверью… Мирифен схватила ведро и ковш, захлопнула дверь, схватила метлу, чтобы защищаться, и ахнула, когда не нашла прятавшихся за ней пикси. Она торопливо пошла в свою комнату. Её материалы для амулетов валялись по всей кровати. Она сложила их в передник и поспешила в спальню Джами, плотно закрывая за собой все двери. Джами снова задремала.

Пикси вернулись на свои места за окном. Мирифен показала им кулак, и они сбежали, словно испуганные кошки. Осталась только одна. Она смотрела на неё своими нефритовыми глазами.

— Что вы делаете? — спросила пикси-травница, когда женщина высыпала содержимое фартука в ноги Джами. Мирифен не ответила и задёрнула занавески.

— Я буду защищать тебя, — пообещала она спящей девушке. Дрожащими руками Мирифен сортировала бисер и шпиндели, стержни для рамки, различные нити и волокна, перья и пучки шерсти. Она украдкой взглянула на сидящую на подоконнике пикси, оценивая её размер и вес. Запоминая цвет глаз и волос. Мирифен не знала символ «пикси» для амулета, но знала, что символы «маленький» и «человек» должны помешать пикси входить в помещение. Это должно сработать. Она делала оберёг быстро, но осторожно, удивлённая тем, что её пальцы помнят правильные узлы и способ привязать перо. Амулет получился размером с обеденную тарелку. Она последний раз проверила каждый узел, каждую бусинку. Да. Он будет работать. Она подняла его вверх, и, повернув голову к окну, с радостью увидела, что лицо пикси исказила тревога. Она завопила, как злая кошка, и упала на землю. Мирифен торжественно улыбнулась и закрепила амулет на изголовье кровати. Джами резко вскрикнула. Её тело сильно тряхнуло во сне. Мирифен крепко сжала её руку и подождала, пока боль не прошла.

— Сейчас всё будет в порядке, — заверила она девушку. — Посмотри вверх. Я сделала амулет, чтобы не пускать пикси в комнату. Теперь ты в безопасности, дорогая.

— Спасибо, — прошептала Джами, а потом вновь выгнулась от боли. Схватки продолжались два часа, приступы становились всё сильнее и чаще.

— Уже скоро, — продолжала успокаивать Джами Мирифен. — Скоро твой ребенок родится.

Но приступы шли друг за другом, а ребёнок так и не появлялся. Джами безмолвно выла от боли, и от этих звуков Мирифен трясло.

Когда Джами беззвучно задыхалась между приступами, женщина услышала шаги маленьких ног и писк. Она держала метлу под рукой, на случай, если амулет не удался, но он работал хорошо. Пикси не вошли в комнату, хотя она слышала их скрипучие голоса снаружи. Прошло несколько долгих часов, с тех пор как Мирифен сжала руку Джами и сказала ей, что всё будет хорошо.

Она медленно понимала, что соврала.

Уже закончился долгий летний вечер, и в щели между занавесками показалась полная луна, которая должна была принести ребёнка. Она освещала хрупкие силуэты сидящих на подоконнике пикси. Мирифен решила их игнорировать. Она дала Джами несколько глотков воды, вытерла пот с лица. Крики Джами ослабевали с каждым новым приступом.

Тогда, между стонами Джами, Мирифен услышала скрип, словно кошка скреблась в дверь, пытаясь попасть в комнату. Пикси заговорила с ней через стекло:

— Вы должны позволить нам войти, — её голос звучал странно, почти отчаянно. — Вы связали меня дважды. Дайте нам пройти. Ребёнок находится в опасности. Ваш амулет неправильный! Откройте нам вход!

— Нет, — хрипло прошептала Мирифен.

«Пошли прочь», — чуть не сказала она, но проглотила эти слова. Она не могла отправить пикси умирать. Мирифен со страхом посмотрела на свой амулет, а затем перевела взгляд на Джами. Роженицу не беспокоило ничего за пределами собственного тела. Краем простыни Мирифен стёрла пот с лица девушки. Её глаза были закрыты. Она тихо застонала, измождённая. Её живот собрался складками, а затем опять разгладился. Дыхание девушки было хриплым.

— Впустите меня, — в этот раз голос пикси был громче. — Вы связали меня. Я должна следить, чтобы ребёнку Джами не был причинён вред, но вы нас не пускаете! Она умрёт вместе с ребёнком внутри, и ребёнок тоже умрёт, если вы не пустите нас. Вы связали меня. Я не могу позволить причинить ему вред. Дайте нам пройти.

— Нет! — крикнула Мирифен, но тут же осознала все возможные значения этого выклика и, понизив голос, добавила. — Я никогда не пущу тебя внутрь.

Джами зашевелилась и открыла глаза.

— Воды, — попросила она.

— Не слишком много, — предупредила Мирифен и поднесла ковш к её рту.

Джами сделала глоток, а затем внезапно выгнулась от спазма боли. Когда он прошёл, она прошептала:

— Ох, это не может быть нормальным. У меня нет больше сил. Ребёнок уже должен был родиться.

— Первые роды всегда долгие, — сказала Мирифен, ненавидя себя за ложь. Джами умирает, умирает мучительно, и ребёнок умирает вместе с ней.

— Помоги мне, — жалобно попросила Джами.

— Я не знаю, что делать, — беспомощно признала Мирифен.

— Дрейк. О, Дрейк, мне так жаль, — начала Джами. Её голос наполнился скорбью. — Мне так жаль, дорогой.

— Ты не можешь сдаться. Ты должна продолжить пытаться, Джами. Ты должна.

— Я не могу, — девушка тихо вздохнула. — Я не могу.

Она склонила голову набок и закрыла глаза.

Внезапно с треском осыпалось стекло, осколки попадали на пол. Снаряд, сломавший его, попал в ногу Мирифен. Она посмотрела вниз. Амулет. Знакомый бисер заманчиво блестел на рамке. Её взгляд был прикован к спирали, которая оканчивалась прядью тёмных волос. Её собственных волос. Амулет сна для неё. Она не могла отвести взгляд. Мирифен упала на колени рядом с кроватью Джами, пытаясь преодолеть сонливость. Она сжала его слабой рукой, стараясь вывести его из виду. Пальцами закрыть не удалось, но она смогла накрыть его краешком одеяла. Потребовалась вся её воля, чтобы отвернуться от него.

 

***

На подоконнике толпились пикси, готовившиеся ворваться в комнату, как только она заснёт, но её амулет заставлял их оставаться за разбитым стеклом. Веки Мирифен закрылись, голова тяжелела с каждой секундой. Она закусила губу и, собравшись с силами, открыла глаза. За это короткое мгновение на подоконнике появился пикси-лучник. Он медленно натянул тетиву и прицелился в Джами.

— Нет! — сейчас Мирифен была готова умолять: — Нет, прошу!

Просвистела стрела и женщина услышала глухой стук от удара. Что-то лопнуло, и на пол градом посыпался бисер. Пикси стрелял не в Джами, а в амулет, и как только его защитные силы иссякли, пикси лавиной ринулись в комнату. Мирифен вцепилась в одеяло, пытаясь остаться в вертикальном положении. Она должна была защитить Джами. Женщина попыталась взять амулет сна и выбросить его в окно, но её пальца нащупали лишь пустоту.

На кровать Джами забралась пикси-травница. В одной руке она держала небольшой чёрный нож, а в другой — ранее выброшенный Джами амулет. Она опустилась на колени между разведёнными ногами Джами. Девушка не шевелилась. Мирифен из последних сил пыталась держать глаза открытыми. Пикси встретилась с ней взглядом. Там не было никакого сострадания, вообще никакого. Только решимость.

— Вы связали меня, и поэтому я должна сделать это. Вы приказали мне. «Вы никогда не должны позволить навредить ребенку Джами». Вы сами выбрали это, — она положила амулет на живот Джами, затем схватила длинными пальцами одеяло и сдвинула его, обнажая оберёг сна.

Когда Мирифен опустилась на пол, пикси спокойно добавила:

— Вам следовало быть осторожнее со словами.

 

***

Дневной свет лился в разбитое окно и блестел на осколках. Мирифен моргнула. Она, должно быть, проспала. Уже было время вставать. Время поить коров и кормить кур. Время делать завтрак для Джами…

— Джами! — Мирифен наконец очнулась.

Сидящая на постели Джами пикси раскрыла ладонь. Шарики каскадом посыпались на пол, гремя и разбегаясь во все стороны. Затем она бросила и прядь волос Мирифен.

— Что ты сделала? Что сделала я? — теперь, когда оберёг был уничтожен, воспоминания словно выплывали из темноты. И они казались слишком яркими.

Крайне бледная Джами неподвижно лежала на кровати. Крепко спелёнутый ребенок был у неё под боком. Его глаза были закрыты, но Мирифен увидела, как он сморщил, а потом расслабил губы.

— Ох, Джами…— печаль переполняла женщину. И когда глаза девушки внезапно дрогнули и открылись, сердце Мирифен чуть не выпрыгнуло из груди. Джами слабо улыбнулась ей.

— Он как его отец. Постоянно хочет есть.

— Это хорошо. Это так хорошо, — это было всё, что Мирифен удалось сказать. Джами снова закрыла глаза. Хотя это было неудивительным, ведь даже её губы были бледными.

— Она будет жить.

Мирифен вздрогнула, услышав голос пикси.

— Спасибо, — слабо ответила она. Наконец, неуверенно встав на ноги, женщина вопросительно посмотрела на пикси.

— Вы поверили глупым историям. «Пикси убивают младенцев». Ха! Наоборот, пикси спасли ребенка. И её тоже спасли, — маленькая женщина мрачно взглянула на Мирифен. — И не только потому, что вы приказали: «Никакого вреда ребенку», а мёртвая мать ему вредна. Я помогла, потому что пикси вовсе не грязные и злые создания. А теперь идите доить коров, собирать яйца и готовить есть. Она нуждается в пище, в сытной пищей. И пикси тоже.

Когда Мирифен пошла на кухню, пикси последовала за ней.

— Что ты сделала? — поинтересовалась женщина.

— Разбила твой глупый амулет, который держал ребенка в ней. Вытащила ребёнка. Немного разрезала мать. Ребенку мы помогали вместе.

— Разрезала её, — Мирифен вздрогнула. — С ней всё будет в порядке?

— Она будет больной, слабой. Это лучше, чем мёртвой. Кормите её, помогайте ей. Ей станет лучше. Она уже менее глупая.

— Менее глупая?

— Она поняла, что пикси спасли и её и ребенка, — маленькая женщина пожала плечами. — Менее глупо ведёт себя с нами.

— Спасибо, — Мирифен встретилась глазами с травницей. — Прости, что я связала тебя. Я бы с удовольствием исправила это, если бы могла.

— Я взяла молоко, — пикси опять пожала плечами. — Сама связала себя.

Когда они пришли на кухню, пикси со вздохом села на пол.

— А вы? — спросила она Мирифен. — Вы теперь менее глупые?

— Ну… Это была моя вина, так ведь? Когда я сделала амулет, запретив маленьким людям входить в комнату, я помешала ребёнку родиться. Я должна была быть более осторожной.

Пикси мрачно кивнула.

— Теперь вы обе менее глупые. — Затем она наклонилась к Мирифен. — Займитесь делами. Я буду здесь.

Мирифен остановилась у двери.

— Ты травница, не так ли?

Пикси прервала её.

— Глупые слова. Я не травница. Я создательница амулетов.

— Я всегда хотела делать амулеты, — Мирифен не смогла сдержать эти слова.

Пикси сузила зелёные глаза:

— Свяжете ли вы меня, чтобы я вас научила?

В ответ женщина торопливо покачала головой:

— Нет. Никогда. Слова слишком опасны, чтобы связывать ими кого-то.

— Я научу тебя. — И пикси внезапно улыбнулась: — Уже учу.

 


Название: Магия вселенной Элдерлингов

Автор: Д-р Линд

Бета: ночи.навылет

Форма: фандомная аналитика

Фандом: вселенная Элдерлингов, «Сага о Видящих», «Сага о живых кораблях», «Сага о Шуте и Убийце»

Категория: джен

Рейтинг: PG–13

Размер: 1 164 слова

 

Довольно часто в фэнтезийных романах магия занимает центральное место, является главной движущей силой, колесом, которое, вращаясь, перемалывает судьбы и жизни, события и историю. В мире Элдерлингов, описанном Робинн Хобб, магия — далеко не главная сила. Если смотреть в целом, она является шёлковой перчаткой на левой руке мира (на правой руке, как и у королей династии Видящих, — хитрость и умение интриговать, без которых выжить в этом мире почти невозможно). Она не явна, забыта большей частью населения и потому является или ревностно оберегаемой привилегией, или страшным проклятием, носителей которого вешают, а потом сжигают. Без неё почти научились обходиться. Именно поэтому она представляет интерес для изучения.

Вся магия мира Элдерлингов восходит к нечеловеческой природе. К драконам или же к животным, в общество которых не включён человек. И возникла как средство связи между человеком и этими существами. Конечно, со временем появилось множество других способов использования магии. Люди научились применять магию для связи друг с другом, путешествий, исцеления и прочих полезных вещей. Однако суть магии осталась неизменной.

Рассмотрим две основные ветви магии: Скилл и Уит.

 

Скилл — вид магии, использовать который люди научились благодаря драконам. Способность к этому виду магии передаётся с кровью. Если у человека нет в предках того, кто имел общение с драконами, способности к Скиллу у него не может быть. Без врождённой способности обучиться использованию Скилла невозможно. Нет, конечно, есть вариант получения Скилла от основных носителей — драконов. Однако, к моменту, с которого начинается повествование о мире, драконы давно вымерли, и пообщаться с кем-то из представителей этой расы (именно расы, почему — поразмышляем в другой раз) невозможно.

По сути, Скилл создаёт связь между разумами и душами. При правильном использовании этой связи можно повлиять на разум. При наличии мастерства можно повлиять и на неосмысленные (в общем понимании), рефлекторные действия. Создать новый рефлекс, шаблон. А при условии оригинального стиля мышления у колдующего можно повлиять на неразумные, существующие только за счёт привычных механизмов деятельности, объекты. Такие как органы человеческого тела, а также клетки, из которых состоят эти органы. Именно таким образом и проводится исцеление с помощью Скилла.

Для человека Скилл «выглядит» как поток силы. Этот поток касается разумов всех живущих и даже живших людей. Начинающий не видит потока Скилла — он использует его силу лишь для того, чтобы дотянуться до другого человека и дотронуться до его разума. По мере того, как умение мага возрастает, он видит реку Скилла всё в большем и большем объёме, получает возможность «окунаться» в неё. Однако чем ярче и чётче маг ощущает этот поток Скилла, тем сильнее река притягивает и влечёт его. Соответственно, возрастает опасность использования Скилла. Чем больше человек акцентирует своё внимание на реке, тем выше вероятность, что поток магии поглотит его сознание и маг навсегда потеряет собственное «я». Его тело при этом окажется на уровне развития «пускающего слюни младенца».

В девятикнижии упоминается всего один народ, который попытался систематизировать информацию о Скилле, привести в некое подобие системного обучение использованию Скилла — народ Шести Герцогств. Нельзя сказать, что работа учёных принесла особенно серьёзные результаты. Всё-таки к тому моменту, когда Скиллом занялись всерьёз, большая часть информации о нём была утеряна или забыта за ненадобностью. И всё же королевская династия учредила почётную должность Мастера Скилла. Мастер Скилла должен был:

1. Собирать информацию о Скилле и документировать её. Для этого создавались все условия. Мастера Скилла имели доступ к информации и возможность её получать изо всех возможных источников. Короли покупали любой свиток за любые деньги, если в нём упоминался Скилл. Благодаря этому в Бакке (столица Шести Герцогств) была собрана довольно неплохая библиотека.

2. Искать на территории Шести Герцогств людей, имеющих способности к Скиллу, и обучать их, создавать группы Скилла. Так как использование Скилла связано с довольно серьёзной опасностью, а одарённых Скиллом всегда было не так много, к обучению относились очень серьёзно. По окончанию обучения формировалась группа Скилла, которую как дар передавали королю. Группа служила королю, пока все члены группы не достигали старости. После этого группа или распадалась, или отправлялась в горы, чтобы вытесать из особого камня дракона и войти в него, как духовно, так и физически, на время оживив статую и превратив её в защитника Шести Герцогств.

3. Проводить различные эксперименты. За множество лет Мастерами Скилла было изучено действие многих трав на людей, обладающих Скиллом, были подобраны специальные методики и упражнения, позволяющие научиться концентрации, необходимой для вхождения в поток Скилла. Возможно, именно в ходе этих экспериментов был изобретён способ исцеления с помощью Скилла. Повреждённым органам маг «напоминал», как они работали ранее. Усилием воли направлял кровь туда, где она была наиболее необходима в бóльших количествах. Приказывал тканям заращивать пробоины и дыры, а костям становиться на место, срастаться быстрее. Примерно тогда же была заново открыта возможность путешествий через скилл-колонны. Высокие столбы из чёрного камня были расставлены по всем Шести Герцогствам, и, применив Скилл, маг мог переместиться от одной колонны к другой.

Однако со временем все эти знания были утеряны, библиотека разворована, на место старых и мудрых Мастеров Скилла пришёл алчный и жаждущий власти садист. Но о том, что из этого получилось, стоит почитать в самом девятикнижии.

 

В отличие от Скилла, который «выглядит» для обладающего магией как поток, некая река силы, Уит создает этакую паутину связей. Обладающий Уитом человек может почувствовать все живые организмы вокруг себя и даже пообщаться с некоторыми из них. Но самое главное из того, что даёт Уит — единение с каким-то одним животным. Благодаря этому единению человек и его партнёр-животное могут абсолютно спокойно общаться как находясь рядом друг с другом, так и на довольно большом расстоянии. Животное одаривает партнёра-человека своими самыми сильными качествами: волк — обонянием, чутьём, выносливостью, медведь — силой, сокол — зоркостью, кошка — умением неслышно передвигаться. А человек, в свою очередь, делится своим долгим сроком жизни. Чаще всего животное следует за партнёром-человеком, чтобы разделить его жизнь. Но есть группа обладателей Уита, именующих себя Древней Кровью, которые утверждают, что так происходить не должно.

Древняя Кровь очень ответственно относятся к дару Уита. Каждому ребёнку, родившемуся с этим даром, с самого детства доносится мысль о том, что к созданию связи с животным, к выбору партнёра, относиться нужно очень внимательно. Куда более внимательно, чем к выбору жены или мужа. Ведь человеческие союзы имеют свойство распадаться. Разорвать же связь между животным и человеком почти невозможно. Обычно Древняя Кровь селятся в лесу, обустраивая своё жилище так, чтобы партнёр чувствовал в нём себя комфортно.

Обычно обладатели Уита не агрессивны. Как среди животных редко встречаются каннибалы, так и среди одарённых Уитом редко появляются те, кто жаждет навредить кому-то. Да, в любом, даже самом мирном народе находятся те, кому старые обиды и желание утвердить свой статус среди людей важнее, чем спокойная жизнь (такими были Полукровки, которые хотели захватить власть в Шести Герцогствах, уничтожив Дьютифула Видящего). Однако все обладатели Уита недостойны той участи, которую для них придумали обычные люди.

Уит был признан проклятием и пороком простым людом Шести Герцогств. Люди считали, что одарённые звериной магией умеют перекидываться в животное: имеющий связь с волком — в волка, имеющий связь с котом — в кота, и так далее. Что они пробираются в селения и крадут детей, чтобы пожрать их. Или — что ещё хуже — сделать такими же чудовищами, как и они сами. Также некоторые разносили слухи, что люди Уита покрывают своих партнёров и живут с ними как с супругами. И потому людей Уита стало принято отлавливать, вешать, а потом сжигать. Наверное, нет никого, кого простой народ Шести Герцогств ненавидел бы так же, как и обладателей Уита.

 


2.5 Миди

Название: О последних днях лорда Голдена

Автор: Мириамель

Бета: Aviendha

Фандом: Вселенная Элдерлингов

Пейринги: лорд Голден/Том Баджерлок (Фитц/Шут), намёки на разные пейринги

Категория: слэш

Размер: миди, 4722 слова

Жанр: романтика, AU

Рейтинг: PG–13

Краткое содержание: пост-«Судьба Шута». Баррич выжил и вернулся к Молли, она так и не узнала, что Фитц жив. Лорд Голден и Том Баджерлок продолжают играть свои роли.

Примечание: частичный ретеллинг «Дживса и Вустера»

Предупреждение: POV Шута

 

Ничто не помогает раскрыть новую грань личности лучше, чем дневник.

Шут короля Шрюда записывал на обрывках бумаги об услышанных за день сплетнях и сделанных догадках, резчица Янтарь аккуратно собирала в блокнот обычаи торговцев Удачного и все сведения о живых кораблях. А изысканный и праздный лорд Голден описывает совершённые за день победы и зарисовывает на полях новые украшения и наряды.

Описывая события дня с точки зрения отыгрываемой роли, ты закрепляешь в памяти эмоциональную реакцию, оттачиваешь стиль речи и придумываешь бесценные детальки, способные сделать образ более глубоким и живым. А когда приходит время отпустить очередную выдуманную личность, это можно сделать плавно, постепенно меняя стиль повествования и смещая акценты.

 

Мы сидели в тесном кабинете Чейда: сам хозяин, Дьютифул, Фитц и я. В кресле дремал Олух: его мало заботили Полукровки. Не понимаю, для чего нужно было звать этого несносного тупицу, если от него всё равно не было никакого толку. Но, не желая препираться по пустякам, я смолчал и лишь сел подальше от него.

— Сайдел — единственная наша зацепка, — говорил Чейд.

— Мне казалось, что девушка не посвящена в заговор.

— Не посвящена. Однако, живя под одной крышей с заговорщиками, она могла увидеть больше, чем оказалась в состоянии осмыслить. Нам нужно выведать всё, чему она была свидетелем.

— И когда ты говоришь «нам»…— мило улыбнулся я.

— Я имею в виду тебя… Вас, лорд Голден, — Чейд выделил последние два слова, безотрывно смотря мне в глаза.

— Лорд Голден исчерпал себя. Он разорён, обманутые кредиторы многое бы дали, чтобы разорвать его на месте.

— Жалость — удивительное чувство. — Чейд откинулся на спинку кресла, сложил перед собой руки и начал поучать. — Оно позволяет найти дорогу к женскому сердцу куда скорее, чем дорогие подарки и вдохновенное ухаживание. Если, конечно, девушка отличается мягкосердечием и состраданием.

— Сайдел известна своей добротой, — кивнул Дьютифул и взглянул на меня извиняющимся взглядом.

— Однажды ты нашёл путь к её душе. Второй раз это окажется ещё проще. Очаруй девушку так, как ты умеешь, вызнай невзначай, каких гостей принимали в её родительском замке, и можешь навсегда распрощаться с лордом Голденом.

— Если только ты не придумаешь ещё одну интригу, — сердито ответил я, однако дальше спорить не стал. Фитц смотрел на меня настороженно, словно в любой момент был готов броситься на мою защиту. Я мило улыбнулся ему: лорд Голден не в состоянии обходиться без своего непутёвого телохранителя, но пока Фитц об этом не догадывался.

Я прятался от кредиторов в комнатах Чейда, на соседней кровати с Томом Баджерлоком. Это оказалось весьма кстати: в последнее время я спал не слишком хорошо, и присутствие телохранителя успокаивало. Сложно оказалось обходиться без пары хорошеньких расторопных пажей, но безопасность оказалась важнее. Пришлось довольствоваться Томом, вечно занятым своими делами, и этим несносным Олухом.

В день Праздника Урожая я проснулся в препаршивом настроении. Сколько ни перепробовал я накануне костюмов и причёсок, приходилось признать: никакие уловки не в состоянии спрятать моё красивое узнаваемое лицо. Оставалось только просидеть в тёмной комнатушке всё то время, пока остальные развлекают дам приятными беседами.

— Налей мне бренди, — потребовал я. Том повиновался, но забылся и достал два стакана. Я милостиво разрешил: — Можешь тоже выпить. Тебе предстоит нелёгкий день. Не удивлюсь, если в следующий раз увижу тебя с расцарапанным лицом.

Том наградил меня мрачным взглядом, но ничего не сказал. Я не рассердился: на его месте любой чувствовал бы себя не в своей тарелке. Дело в том, что во время нашей разлуки он умудрился лишить себя единственного шанса вернуть расположение любви своей жизни. Да-да. Любви своей жизни. Он так и сказал, старый сентиментальный Том. Он рассказал, как с помощью своей странной магии излечил старика, за которого та вышла замуж. Он не только заставил срастись сломанный позвоночник. Благодаря вмешательству магии тело старика вспомнило, как быть молодым. Я видел Баррича: теперь он силён и ловок, как и двадцать лет назад, и даже перестал хромать.

Иногда мне удивительно, что мой Том полон скрытых талантов. Признаться, мне немного льстит, что такой человек решил посвятить себя службе мне. Впрочем, хоть и одарённый, он по-прежнему глуп: он даже не попытался рассказать своей Молли, как сильно она должна быть ему благодарна. Неуместное благородство, вот что портит ему жизнь. Я много раз пытался разъяснить ему это, но разве под силу мне переспорить этого упрямца?

Том ушёл, чтобы встретиться наконец с Молли и её семейством и показать, что он жив, а я остался один. Шли часы. Бутылка бренди опустела, но не развеселила меня. Тогда, прихватив в карман ещё одну, я надел чёрный облегающий костюм, сшитый специально для подобных случаев, и нырнул в один из потайных ходов, оплетающих Олений замок, словно растения.

Когда я надевал этот костюм последний раз, мы вместе с Томом наблюдали за приёмом послов из Удачного. Мы склонились к одной щели и простояли, прижавшись друг к другу, так долго, что мне стоило всех усилий сохранять видимость хладнокровия. Том, конечно, так ничего и не понял. Как я уже писал, он не отличается особенным умом.

Продравшись через свисающую с потолка паутину, я добрался до коридора, откуда можно было наблюдать за тронным залом. По паркету скользили пары, слуги сновали вдоль стен, разнося блюда и бутылки. Я должен был быть там, среди празднующих!

Рассердившись, я основательно приложился к бутылке, а когда снова приник к отверстию в стене, то прямо перед собой увидел раскрасневшееся от гнева лицо Сивила Брезинги. Он спорил с — кто бы мог подумать — своей невестой Сайдел. Я покачал головой: этот юнец понятия не имеет, как следует обращаться с дамами. Удивительно, что бедная девушка согласилась возобновить их помолвку.

После очередной гневной тирады Сивила — с моего места, к счастью, невозможно было расслышать слов, иначе и без того невысокое мнение о молодом человеке, возможно, упало бы ещё ниже — Сайдел резко развернулась и с гордо поднятой головой покинула тронный зал.

Я вздохнул и последовал за ней. Она шагала по коридорам Баккипа, я — по тайному ходу. Время от времени я приникал к глазкам, чтобы убедиться, что мы не разминулись. Наконец, я понял, куда она следует — в Сад Королевы. Отличный выбор: сегодня там не было ни души.

Она присела на скамейку, прямая и гордая, с поджатыми губами, а я выбрался наружу и, скользнув вглубь сада, устроился за одним из кустов так, будто давно там прячусь. Достав бутылку, я отпил столько, на сколько хватило дыхания. Оставалось ещё больше половины чудесного джамелийского бренди, и у меня заболело сердце, когда я разжал руки, позволив бутылке выскользнуть и разбиться о камни.

— Кто здесь? — воскликнула Сайдел, а я как можно более неуклюже постарался забраться в середину куста. Признаться, выпитое бренди сделало эту задачу не такой уж и сложной.

Послышался шорох шагов, и над ухом раздалось:

— Лорд Голден? Что Вы здесь делаете?

— Умоляю, тише! — я сложил руки в молитвенном жесте и посмотрел на девушку самым несчастным из моих взглядов. — Если меня обнаружат, я пропал!

— Ещё бы, — фыркнула она. — При дворе Кеттрикен нет ни одного лорда, который бы не проклинал Вас за неоплаченные долги.

— Вы осуждаете меня. Иного я не заслуживаю, — я покаянно склонил голову.

— Да. Не заслуживаете.

— Но прошу, сжальтесь надо мной! У Вас доброе сердце, я знаю. Я голоден и замёрз. Разбитая бутылка — вот всё моё богатство. Может быть, Вы могли бы принести мне кусок хлеба?

Сайдел замолчала, нависая надо мной, грозная и сердитая.

— Мужчины…— пробормотала она и пошла прочь.

— Я буду ждать Вас здесь и надеяться, что в следующий раз увижу Вас с пищей, а не со стражниками.

Она не оглянулась.

Полчаса спустя, когда я порядком замёрз, она явилась с корзинкой, накрытой чистым полотенцем. В ней оказался большой кусок хлеба, масло, сыр и баночка мёда. Только увидев еду, я понял, что на самом деле проголодался. Жадность, с которой я набросился на угощение, была не наигранной.

— Вы спасли меня, — сказал я, насытившись. — Вы самая добрая девушка во всех Шести Герцогствах.

— Может быть, я самая глупая девушка, — однако голос её звучал скорее задумчиво, чем сердито. — Иначе почему я так долго терпела этого Сивила? Но сегодня с ним покончено, окончательно, навсегда. Он больше ничего для меня не значит. Я вычеркнула его из своего сердца.

— Вы прекрасны в своей беспощадной решительности. Но что скажут Ваши родители? — обеспокоенно спросил я. Кажется, перевод разговора на интересующую меня тему прошёл достаточно гладко, но реакция получилась непредсказуемой:

— Не смейте говорить со мной о родителях!

Сайдел заплакала. Я не стал ничего говорить, а молча предоставил ей плечо и возможность рыдать на нём столько, сколько потребуется. Лорд Голден всегда готов помочь даме в трудной ситуации.

— Думаете, я ничего не знала? — выдавила она между всхлипами. — Думаете, я слепая или глупая?

— О чём Вы, милая Сайдел?

Она поколебалась, но ответила:

— Завтра. Вы всё узнаете завтра. Как и все остальные. И я не знаю, что тогда со мной станет, — она крепче прижалась ко мне, сотрясаемая очередным приступом рыданий.

— Ну-ну, Сайдел, не надо. Ничто не стоит твоих слёз.

— Вы не понимаете! Я погибла, и мне не к кому идти! Завтра я окажусь предательницей, такой же, как мои бедные родители. Их казнят, я знаю, — а что будет со мной? Но я не хотела, понимаете? Я не одобряла ничего из того, что они делали! Но как я могла им помешать, как могла сказать хоть слово против?

Я сжал её плечо. Надеюсь, она приняла это за жест дружеской поддержки, но на самом деле я насторожился, почуяв, что подобрался к разгадке ближе, чем подозревал ещё минуту назад.

— Бедняжка. Ты окажешься в таком же положении, что и я. О, что бы я только ни сделал, чтобы ты никогда не испытала такой судьбы!

Сайдел прекратила плакать и подняла голову. Её нос оставался красным и опухшим, щёки блестели от слёз, но в глазах я заметил цепкое, чуть ли не хищное выражение. Такое появляется у кошки, когда она замечает приземлившуюся птичку.

— Да. Ты в таком же положении, что и я, — она отстранилась и вынула платок. Пока она вытирала слёзы и сморкалась, лицо её становилась всё более сосредоточенным и оживлённым. Приведя себя в порядок, она сказала: — Ничто не держит нас в Баккипе. Уедем сегодня же ночью!

— Уедем? Куда? — я довольно находчив и остр на язык, но Сайдел так опешила меня своим предложением, что я не смог придумать остроумного ответа.

Она, не обратив внимания на мой вопрос, вскочила и принялась прохаживаться взад и вперёд.

— Я стащу с кухни еды и захвачу тёплую одежду, а ты придумай, как украсть лошадей. Мы не слишком-то страшные преступники, поэтому ловить нас будут не особенно усердно. Если мы тихо, не привлекая лишнего внимания, отправимся в…

Час спустя я в изнеможении опустился в кресло в своих покоях. Судя по состоянию комнаты, с тех пор, как я подался в бега, никто не озаботился поддерживать в ней минимальный уют. Да и толку в том, если, стремясь вернуть хоть малую часть потерянных средств, мои милые друзья вынесли всё подчистую, оставив только ту мебель, что стояла в покоях до моего приезда. Они не догадались, что шёлковые обои приобретены на мои средства и прибиты по моей указке — иначе даже их бы отодрали и унесли.

Холодный камин и слой пыли на мебели дополняли картину запустения.

— Что случилось? — спросил Том, выходя из своей каморки. Против моих предсказаний, лицо ему не расцарапали.

— Здесь ужасно. Разведи огонь в камине и распорядись насчёт ужина. И я хочу принять ванну.

Том и не пошевелился.

— Я почувствовал, что ты сильно обеспокоен, и сразу примчался. Чейд не очень доволен, знаешь ли, что я прервал наши переводы свитков Скилла.

— Пожалуйста, Том.

С тех пор, как мы вернулись, мне нужно было иногда побыть капризным бездельником. Лорда Голдена всерьёз беспокоило, насколько правильно был подобран костюм, а самой страшной бедой из тех, что ему довелось пережить, была утрата богатства.

Том с минуту смотрел на меня не отрываясь, а затем ушёл, чтобы вернуться с двумя вёдрами горячей воды.

После того, как Том сделал ещё несколько ходок, комната приобрела если не сносный, то хотя бы обжитой вид: в камине трещали дрова, яркие свечи изгнали темноту, ванна грела меня снаружи, а вино — изнутри. Том присел на пол рядом с ванной и поставил поднос на стул рядом. Не имею представления, как он объяснил на кухне моё прожорство, но еды оказалось более чем достаточно для двоих. Лёжа в воде, я ел зажаренную на вертеле баранину и чувствовал, что повис между своими ролями.

— Молли так злится, что не хочет со мной разговаривать.

— Она тебя простит. Ей нужно время, чтобы привыкнуть к новостям.

— То же самое сказал Баррич, — Том вздохнул.

После того, как мы поели, но до того, как вода начала остывать, я рассказал Тому о разговоре с Сайдел. Стоило мне закончить, как на его лице появилось отсутствующее выражение, какое всегда возникало, когда он разговаривал при помощи Скилл-связи. Признаться, в такие минуты он довольно сильно напоминал Олуха, только что язык не высовывал.

Том не закончил доклада, когда раздался громкий и уверенный стук в дверь. Слуги никогда так не стучат, а все, кто должен был знать о моём возвращении, вошли бы через каморку Тома. Я вдруг осознал, что Том забыл запереть дверь и не поставил ширму. После возобновления нашей Скилл-связи и обстоятельств, этому сопутствовавших, я стал воспринимать его как своё продолжение, от которого в голову не придёт скрывать хоть что-то. Только в этот момент я осознал, что не обратил внимания на отсутствие привычной ширмы. Судя по выражению лица и донёсшимся до меня отголоскам эмоций Тома, его сейчас занимали другие мысли. Он пружинисто встал, расслабленный, с чуть согнутыми в коленях ногами, с неподвижным взглядом, направленным на дверь. Я не заметил, как в его руке появился кинжал.

— Сюда так долго никто не заходил, — простонал я. — Может быть, он просто уйдёт?

Дверь распахнулась, и на пороге показалась Йек.

— О, — расплылась она в улыбке. Точно такую же улыбку я видел, когда она слушала доклад о том, сколько калсидийских кораблей потопила Тинталья. — Кажется, я не вовремя.

Я почувствовал смятение и раздражение Тома. Мы оставили в прошлом непонимание, вызванное выяснениями, кто, как и кого любит, но вид Йек, которая вызвала наш разлад, заставил его вспомнить ссору.

— Том, не стой столбом. Усади даму, предложи ей выпить.

И тут мы оба заметили взгляд, которым Йек уставилась на меня. Она больше не улыбалась, теперь она выпучила глаза, точно рыбка-глазастик, украшение лучших джамелийских прудов. Сходства добавляло то, что она точно так же открывала и закрывала рот, словно прогоняя воду через жабры.

— Ты…

Положение спас Том. Он протянул мне полотенце, достаточно большое, чтобы завернуться в него целиком, взял Йек под руку и проводил к моему кабинету. Прежде я не преминул бы отчитать его за такую самодеятельность, но теперь, после посещения разгневанных кредиторов, в кабинете не осталось ничего личного, и от присутствия Йек меня не убудет.

Без навсегда утраченных нарядов, драгоценностей и косметики мне потребовалось совсем немного времени, чтобы одеться и предстать перед дамой в пристойном виде. Судя по пустому стакану, который она со стуком поставила на стол как раз в тот момент, когда я зашёл в комнату, Йек не теряла времени даром и восстанавливала душевное равновесие с помощью бренди. Что же, она в этом преуспела.

— И для чего же был весь этот маскарад? — она расхохоталась. — Ты столько лет водила меня за нос! Я восхищаюсь тобой, Янтарь! Или как тебя теперь называть?

— Называй меня так, как тебе будет угодно, — пропел я голосом резчицы из Удачного.

— Прекрати, теперь этот балаган ни к чему.

Йек вовсе не злилась на меня за обман. О, моему Тому следовало бы поучиться у неё лёгкому отношению к жизни. Без тени смущения она принялась делиться последними новостями. Мне было приятно, что она не рассердилась, узнав мой секрет, и только раздражение Тома мешало получать удовольствие от беседы. Что же, приходилось терпеть: я медленно, но неотвратимо выходил из роли лорда Голдена, он ускользал от меня, и того, что оставалось от него во мне, было недостаточно, чтобы велеть Тому оставить нас наедине.

Только когда мы прощались, в глазах Йек появился хищный блеск, такой же, какой я видел всего несколько часов назад в глазах Сайдел. И если Сайдел неуверенно примерялась к своей первой добыче, то Йек была сильным опытным хищником, который знает, что делает. От её жаркого взгляда скромный чёрный костюм, казалось, задымился и не иначе как сгорел: я почувствовал себя голым и беззащитным.

— Простите, что думала, будто вы…— она выразительно перевела глаза с меня на Тома и обратно. — Теперь я понимаю, почему он так злился.

Она сжала меня в объятиях и не отпускала дольше, чем обычно, а напоследок шепнула:

— Я ещё непременно к тебе загляну, — подмигнула и ушла.

Когда дверь за ней закрылась, я со стоном опустился в кресло.

— Пожалуйста, постарайся с этих пор следить, чтобы дверь всегда была заперта.

Том задвинул защёлку.

— Мы остановились на проблеме с Сайдел. Ты ведь не собираешься бежать вместе с ней?

— Но как я могу не прийти? Том, я не в состоянии обмануть девушку, это противоречит всем принципам лорда Голдена!

— Шут, это заходит слишком далеко. Прекрати кривляться.

Я ничего не ответил. Мне стало холодно, давно сросшиеся пальцы заныли, а в спину словно щедро плеснули воды из реки Драгоценной.

— Прошу простить, господин. Я забылся, — произнёс Том, но не холодно, как прежде, когда наказывал меня за излишне тщательное следование роли. Сейчас эта роль была мне необходима, и он понимал это. Его глаза смотрели тепло и обеспокоенно, когда он протянул мне бокал вина. На миг его пальцы дотронулись до моих, и крохи тепла, которые он подарил мне с прикосновением, позволили прийти в себя. В лорда Голдена, если быть точным.

— Неплохо, что она зашла, — сказал Том, почувствовав, что ко мне вернулось душевное равновесие.

— Неплохо? Ты так меня ненавидишь, что радуешься, глядя на мои страдания?

Том вздрогнул, но ответил на то, что я имел в виду, а не на воспоминания, которые вызвала моя провокация:

— Ты не можешь обмануть Сайдел, но можешь сделать так, что она сама не захочет уезжать вместе с тобой.

— И как же, позволь поинтересоваться?

— Что она сделает, если застанет тебя в объятиях Йек?

— Она возненавидит меня! — я вздрогнул, представив себе безобразную сцену. — Она так рассердится, что устроит настоящий скандал. Я видел, как она кричала на Сивила во время праздника урожая, и уверяю тебя, эта девица не станет скромно молчать!

— И не захочет иметь с тобой ничего общего. Именно то, что нам нужно. Правда, тебе придётся подыграть Йек, но она — меньшее из зол. Она не станет уговаривать тебя сбежать с ней.

Я задержал дыхание. Почему это не пришло в голову мне самому?

— Том, твой план гениален.

Верный телохранитель, помня о моих растрёпанных чувствах, взял детали на себя. «Не вникай, господин, пей вино и ни о чём не думай. Я всё сделаю», — заверил он меня, и эти слова звучали музыкой.

Целый час потребовался ему на то, чтобы подготовить сцену для грядущего представления. Когда настал срок, я, готовясь отдаться на растерзание двум хищницам, оценил в зеркале свою внешность и решил, что в сложившихся обстоятельствах я более чем хорош. Не успел я шагнуть в каморку Тома, чтобы по потайным ходам пробраться в Сад Королев, как раздался стук в дверь. В дверь, запертую предусмотрительным Томом.

Мы и не подумали открывать, однако стук всё не прекращался. Каждая следующая попытка звучала всё тише, пока не раздалось приглушённое и жалобное:

— Лорд Голден! Я знаю, что вы здесь. Откройте, это Сивил Брезинга. Я не собирался сдавать вас тем, кому вы задолжали, но если не откроете, я именно так и поступлю.

Прежде мы обменялись бы с Томом взглядами, принимая решение. Сейчас же достаточно было с помощью Скилл-связи почувствовать друг друга.

Том поднял щеколду, позволил Сивилу войти и запер за ним дверь.

— Сивил, какой приятный сюрприз, — проговорил я с холодной улыбкой, долженствующей донести до посетителя, что ему вовсе не рады.

— Я хочу поговорить с вами наедине, — буркнул Сивил.

— Том, оставь нас.

Сивил проводил его хмурым взглядом. Когда дверь в каморку захлопнулась, он открыл было рот, но не издал ни звука, а молча облизал губы. Затем подошёл ближе, оглянулся через плечо, словно кто-то мог подслушать, и прошептал:

— Если Сайдел хочет, я согласен.

— О чём вы, молодой человек?

— Как будто вы не понимаете! — вскинулся он, приподняв верхнюю губу, точно кошка, которая предупреждает о том, что к её добыче лучше не подходить слишком близко. — Вы тогда надрались, но не настолько же, чтобы всё забыть!

— Прошу выражать свои мысли яснее, вас невозможно понять.

— Вы хотели провести время с Сайдел и… со мной. Втроём, — Сивил покраснел. — Я согласен. Ради Сайдел! — он зачастил: — Она всё мне рассказала, она уверена, что я её не понимаю, что я слишком ограничен, что не достоин её. А вас она считает несчастной жертвой и в то же время тем, кто может научить её всему, показать, что такое настоящая жизнь. С вами, она хочет путешествовать с вами, надеется, вы покажете ей настоящую жизнь.

В тот миг я посочувствовал всем крысам, которых загоняли в угол от начала времён. Сивил выглядел настолько отчаявшимся, что мог наброситься и овладеть мной прямо сейчас в попытке доказать, что он вовсе не неотёсанная, невежественная, неопытная деревенщина.

Раздался стук в дверь.

— Да что же это за проходной двор! — воскликнул я, досадуя на всё сразу, когда послышался голос Тома:

— Лорд Голден! Прошу вас, откройте!

— Он такой непутёвый, — покачал я головой, не обращая внимания на недоумение Сивила: несмотря на насыщенную беседу, он заметил, что Том появился совсем не оттуда, куда выходил.

Я открыл дверь. Том поклонился, проследовал к Сивилу и сообщил:

— Я встретил леди Сайдел. Она искала вас.

— Меня? — Сивил, утратив растерянность, подобрался, готовый бежать. — Где она?

— Она отправилась в конюшни.

— В коню… о нет!

Он убежал, схватившись за голову, не иначе как решив, что его возлюбленная пошла выбирать лошадей, на которых уедет завтра вместе со мной.

— Что же, благодарю, Том. Ты как нельзя более вовремя. А я, пожалуй, отправлюсь. Не в моих правилах заставлять даму ждать.

Сивил не успел прикоснуться ко мне, но его недавнее присутствие ощущалось почти физически. Мне потребовалось ещё раз одёрнуть костюм, чтобы почувствовать себя готовым. Впрочем, я мог бы и не стараться: к тому моменту, когда я добрался до неприметной двери, открывающей проход из потайного коридора в Сад Королевы, я собрал столько паутины, что хватило бы упаковать Тинталью, несмотря на то что проходил здесь недавно. Липкая и пыльная, она оставляла следы на ткани даже после того, как мне удалось её счистить. О волосах мне даже думать не хотелось.

— Позволь, я тебе помогу, — промурлыкали сзади, куда ближе, чем я рассчитывал. Сильные руки Йек развернули меня, аромат пряных духов закружил голову. Она критически осмотрела мои волосы и покачала головой. — Ты похож на чучело, которое забыли на чердаке.

Пока она решительно и не слишком-то нежно освобождала мои волосы, я подумал, что её слова не так уж и далеки от истины.

— Вот так, теперь куда лучше, — пробормотала Йек, пригладив пятернёй мне шевелюру, да так и оставила одну руку в волосах, вторую на плече. Чуть отстранившись, она прищурилась и оглядела ещё раз, словно проверяя качество своей работы. — Ты стала такой смуглой. Странно, правда? Солнце в Удачном жарче и палит беспощаднее, но ты потемнела после того, как уехала на север. И волосы…— она потянула за прядь, заставив меня наклонить голову. — У тебя отличная краска. Прекрасная, стареющие красотки душу продадут за такую. Или, может быть, с волосами тоже что-то случилось?

Йек отпустила мою бедную голову, и я вздохнул было с облегчением, но вместо того, чтобы сделать шаг назад, она схватила меня за ворот камзола и расстегнула верхние пуговицы раньше, чем я успел сообразить, что происходит. Ничуть не более ласково, чем прежде, пока она перебирала мне волосы, она раздвинула ворот и оттянула вниз, обнажив участок тела немного ниже ключиц.

— Что ты?..

— Здесь, — она чувствительно ткнула пальцем в грудину, — нет границы между загорелой шеей и грудью, которая почти всегда скрыта верхней одеждой. Ты не мог загореть под слоем ткани. Ты потемнел не из-за солнца. Янтарь, что с тобой произошло?

В голосе Йек не звучало отвращения, только любопытство. Оно заставило меня почувствовать себя лисой, чей след взяла свора охотничьих собак. Может быть, было бы лучше, если бы она брезгливо отстранилась и ушла.

— Я не понимаю, — как можно более жалобно и раздражённо протянул я. — Что ты хочешь услышать?

— Лезу не в своё дело? — ухмыльнулась Йек и вдруг расхохоталась: — А ты ведь всё равно его любишь, да? И скрывал это от него. Надо же, как я тебя подставила!

— Кажется, твоя совесть не собирается терзать тебя из-за этого?

— И не подумает. Всему виной твоя скрытность. Если бы ты рассказал о себе чуть больше, мне бы в голову не пришло трепаться о твоих сердечных делах.

— Всему виной твой длинный язык!

Возмущённая Йек открыла было рот, но замолкла и перевела взгляд за моё правое плечо. Я обернулся. К нам, подобрав юбки, спешила Сайдел. Мне совсем не понравились её нахмуренные брови и поджатые губы. Неожиданно я вспомнил, что стою в расстёгнутой одежде, Йек едва не прижимается ко мне, а её руки по-прежнему держат меня за плечи. Пришлось напомнить себе, что именно этого и добивался Фитц, что всё идёт в соответствии с его планом.

— Что тут происходит? — потребовала ответа Сайдел.

— А что, есть варианты? — Йек оскалилась в улыбке и прижалась ко мне. Несмотря на осень, она была одета в льняное платье, достаточно тонкое для того, чтобы я почувствовал горячее тело. Она была воином с сильными мускулами — мне доводилось наблюдать, как она сражается с пиратами — но также она была и женщиной, и её тело оставалось мягким и приятным на ощупь. Она промурлыкала мне на ухо: — Я всё делаю правильно? Этой девице совершенно незачем знать, о чём мы говорили?

— Ты права, но не могу сказать, что это доставляет мне удовольствие, — прошептал я в ответ.

Йек прикоснулась губами в моей шее.

— Совсем-совсем никакого удовольствия? — повела плечами, заставив тяжёлую грудь скользнуть по моему телу. — И так? — она двинула бедром и прижалась к моему паху.

Это было чудовищно, непередаваемо неправильно. Я почувствовал себя распятым, беспомощным, голым. Йек показалась чужой и агрессивной, захотелось отстраниться, оказаться как можно дальше — но одновременно с этим пришло лёгкое возбуждение. В отличие от Йек, лорд Голден боялся холода. Сейчас это пошло ему на пользу: под толстыми штанами и длинным кафтаном Йек ничего не почувствовала. Зато по Скилл-связи накатило сильное недовольство и даже, как мне показалось, ревность.

Я вдохнул поглубже и заставил себя вернуться к лорду Голдену, стать пресыщенным аристократом, которого вряд ли могла смутить такая мелочь. Мне удалось изменить восприятие усилием воли и превратить Йек из хищницы в грубую девку, неспособную на утончённую игру. Раздражающий фактор, а не угроза, вот как мне следует о ней думать. А Сайдел…

Только тут я понял, что Сайдел довольно давно молчала, но не уходила. Она внимательно наблюдала, как Йек меня тискала, и в её глазах не было ни неодобрения, ни гнева. Только задумчивый интерес, который мне совсем не понравился.

— Красивые, — Сайдел прикоснулась к позолоченным деревянным серёжкам, продетым в уши Йек, нисколько не смущаясь, что мы держали друг друга в объятиях.

— Он вырезал, — та мотнула головой в мою сторону.

— Если ты вырежешь мне такие же, я, может быть, прощу тебя, — сообщила она. — А если не прекратите немедленно, то тебе придётся сделать также пару браслетов.

— Что за чушь, я не смогу сделать до утра даже самое простенькое колечко! Ты ничего не понимаешь в дереве, но уверяю тебя, это не так быстро и просто, как тебе представляется!

— Ничего, — мило улыбнулась Сайдел. — Ты сможешь сделать мне украшения после того, как мы окажемся в безопасном месте.

План, придуманный Томом, потерпел крах. Едва я понял это, как послышался звон доспехов и тяжёлая поступь.

— …откажется!

— У меня есть способы его заставить.

К нам приближался Сивил в обществе рослого стражника с перепачканным сажей лицом.

Сайдел демонстративно отвернулась от Сивила, Йек наконец отпустила меня. Стражник остановился и произнёс:

— Лорд Голден, своим неподобающим поведением вы нанесли серьёзное оскорбление Сивилу Брезинге. Великодушный юноша готов был простить обиду, нанесённую ему в родном доме. Но то, что произошло сегодня, он терпеть не намерен. Он вызывает вас, и пусть Камни Свидетелей рассудят, кто из вас достоин стать спутником этой девушки.

Сайдел восторженно ахнула.

— С каких это пор у Камней Свидетелей дерутся за женщин? — возмутился лорд Голден.

— Замолчи! — прошипел Сивил, точно разозлённый кот. — Благодари этого человека, что он успокоил меня и уговорил на поединок. Клянусь, ты не заслуживаешь такой чести. Ты обманул всех! Выпороть на конюшне — вот что стало бы заслуженной карой.

— Какие благородные намерения.

Йек и не подумала заступиться. Она прятала улыбку. Что же, она оказалась куда внимательнее Сивила.

Стражник взял меня под локоть и повёл прочь из Бакка. По разные стороны от нас следовали Сивил и Сайдел, демонстративно не обращавшие друг на друга внимания. Сзади увязалась Йек. Ещё бы! Ей — да не хотелось досмотреть представление?

Когда мы оказались перед Камнями Свидетелями — четырьмя колоннами, стоящими правильным квадратом — стражник сказал Сивилу:

— Вы как оскорблённая сторона можете встать спиной к солнцу.

— Мне не нужно уступок!

— Как хотите. Тогда вставайте с западной стороны, а я отведу лорда Голдена к восточной.

Когда мы оказались на расстоянии вытянутой руки от одной из колонн, стражник взял меня за руку и прошептал:

— Готов?

Я кивнул, и мы одновременно прикоснулись свободными руками к одной из граней.

 

Нет ничего лучше дневника, чтобы войти в новую роль. И точно так же я не придумал лучшего способа с ролью распрощаться. После нескольких мгновений, проведённых в абсолютной темноте, мы оказались посреди разрушенного города. У меня закружилась голова, и я непременно свалился бы на каменную мостовую, если бы Фитц не подхватил меня — куда крепче, чем требовалось для того, чтобы не позволить упасть. Он держал меня в объятиях, смотря прямо в глаза с рассеянной улыбкой, а затем наклонился и поцеловал.

Этот момент отлично подходил для того, чтобы навсегда забыть о лорде Голдене и стать Любимым.

 

 


Название: Рябой Человек

Автор: Фатия

Бета: Aviendha, Мириамель

Размер: миди, 4 499 слов

Фандом: вселенная Элдерлингов, «Сага о Видящих»

Пейринг/Персонажи: Чейд, Шрюд

Категория: джен, гет

Жанр: Drama

Рейтинг: PG–13

Краткое содержание: Когда снится Рябой Человек — жди беды.

Примечание: Таймлайн — предыстория к книге «Ученик убийцы».

 

Рябой Человек — легендарный предвестник болезней и несчастий для народа Шести Герцогств. Увидеть его на дороге означает приближение болезней и мора. Как говорят, увидеть его во сне — это знак скорой смерти. В рассказах он часто является к тем, кто заслуживает наказания, но в кукольных представлениях иногда используется как предзнаменование грядущих бедствий. Марионетка на сцене, изображающая Рябого Человека, предупреждает зрителей, что скоро они станут свидетелями трагедии.

Робин Хобб, «Королевский убийца»

 

— У дуба Фарроу толстые корни и крепкие ветви. Такое дерево непросто будет испортить, — заметил Чейд, глядя в окно.

Внизу бушевало море. Волны накатывали на скалы резвыми лошадями с пенными гривами, но раз за разом уступали, вынужденные признать превосходство камня. Недавно был шторм, и вода, прозрачно-синяя в солнечные дни, стала мутной и серой. Грязной, как и задание, которое дал ему Шрюд.

— Я знаю, что ты справишься. — Король сидел возле камина и пил бренди. На сводного брата он не смотрел, но ощущение, что за его реакцией пристально наблюдают, не покидало Чейда.

— Ты считаешь, что это разумно? Только дурак не догадается, что сына герцога убили.

— Разумеется, — Шрюд кивнул и глотнул бренди. — Но его смерть никак не должны связывать с Видящими. Поэтому я поручаю сделать это тебе — ты меня никогда не подводил. Отправляйся в путь как можно быстрее и сделай всё, чтобы эта ветвь дуба больше не приносила неприятностей.

Чейд кивнул, нехотя соглашаясь со Шрюдом. Благополучие всего королевства всегда стояло выше желаний одного человека.

 

 ***

Рука королевского убийцы, невидимая и ловкая, сжимала кинжал и всегда находила свою цель. Но она должна быть прикрыта бархатной перчаткой дипломатии, чтобы оставаться в тени. «Только так можно добиться успеха!» — не раз любил повторять наставник Чейда. Позже, начав убивать для короны, бастард убедился в бесценности этих слов на собственном опыте.

Вот и сейчас король Шрюд сделал всё, чтобы дать своему убийце время и возможность изучить привычки жертвы. Две недели Деврон — сын герцога Фарроу — провёл в Баккипе. Наблюдая за этим самовлюблённым и тщеславным человеком, Чейд испытывал лишь скуку и немного отвращения. Словно исследователь, которому поручили переписать старый трактат о рыболовстве, он подошёл к заданию ответственно, но без энтузиазма.

И вот сейчас он спешил опередить кавалькаду и первым добраться до трактира, в котором собирался заночевать Деврон. План у Чейда был прост, но на его исполнение требовалось время.

Небо было затянуто серыми тучами, а воздух — наполнен тяжёлым ожиданием грозы. Чейд время от времени пускал лошадь рысью и наслаждался свистом ветра в ушах и ощущением скорости. В последние недели ему было не до конных прогулок, и он искренне радовался небольшой свободе. Всё же работать королевским убийцей порой ужасно утомительно.

Выехав с леса на дорогу, Чейд осадил лошадь, и к перекрестку, на котором стоял трактир, она шла шагом, отдыхая. Добравшись до места, убийца спешился и передал поводья конюшенному мальчику. Он не хотел привлекать к себе внимание спешкой, поэтому намеревался заночевать в трактире.

Войдя в здание, Чейд одобрительно кивнул: общий зал был просторным, в очаге горело пламя, а на полу — раскидана душистая трава. Подойдя к хозяину — низкому крепкому мужчине — он спросил:

— Свободная комната есть?

— Нет, все людьми из Фарроу заняты, — трактирщик развёл руками. — Могу предложить только сытный ужин, а ночевать придётся либо на конюшне, либо в лесу.

— И на этом спасибо, — Чейд нахмурился, но спорить не стал. Ему, замаскированному сейчас под небогатого горожанина, нужно было придерживаться легенды.

Для виду он немного поворчал, но хорошенькая подавальщица и тарелка с вкусно пахнущим мясным рагу примирили его с ночёвкой под открытым небом. Чейд улыбнулся женщине, с искренним восхищением рассматривая приятную округлую фигуру и пышный бюст. Конечно, она не леди Каннинг, но сумеет скрасить ему ночь. Тем более что подавальщица совсем не против, судя по взглядам, которые она украдкой бросала на него.

Но сначала дело, а развлечься можно будет и позже.

 

 ***

За окном темнело, и постепенно в трактире стало людно. Первыми приехали слуги и пажи, которые должны были проследить за тем, чтобы лордов разместили с удобством. Потом в трактир прибыла охрана и сами вельможи. Чейд сразу узнал сына герцога. Высокий и подвижный, как ласка, лорд Деврон настороженно оглядывался по сторонам, словно предчувствовал опасность.

Охота началась, и убийца не собирался отступать. Все две недели, которые гости из Фарроу провели в Баккипе, Чейд старался не попадаться им на глаза. Отсиживался в своей комнате и передвигался в замке по паутине тайных переходов. Ему это не нравилось, более того — злило! Но он был бастардом, вынужденным исполнять приказы короля. Поэтому Чейд следил за гостями, в то время как по официальной версии он слёг с тяжёлым расстройством желудка.

То, что его не знали в лицо, играло Чейду на руку. А невзрачная одежда и грим прекрасно дополняли выбранную им роль. Не скрываясь, Чейд наблюдал за тем, что лорд Деврон ест и пьёт, с кем сидит за столом и кого внимательно слушает. Вот он подозвал слугу и что-то сказал. Слуга выслушал его, почтительно поклонился и жестом показал следовать за собой. Пожелав своей свите доброй ночи, лорд Деврон поднялся на второй этаж вслед за слугой.

Пора!

Чейд встал и направился к трактирщику.

— Уважаемый, я хочу заночевать на конюшне. — Положив на стойку пару монет, он добавил: — И мне нужно тёплое одеяло.

Подбросив монеты, трактирщик кивнул и позвал подавальщицу.

 

 ***

В воздухе витал запах свежего сена, пота и навоза. Лёжа в темноте, Чейд прислушивался к храпу солдат и мерному дыханию лошадей. Рядом заскулила собака, выпрашивая у часовых еду. Кто-то из них пнул её, прогоняя. Часовые были не в духе, потому что им не разрешили выпить ни бренди, ни даже эля.

Усмехнувшись, Чейд плавно встал и, стараясь не шуметь, вышел из конюшни. Обогнув её, он подкрался к чёрному входу в трактир и, воспользовавшись отмычкой, вошёл внутрь.

Чейда как бастарда правящей династии не учили Скиллу — магии Видящих, но он обладал отменной интуицией и всегда чувствовал опасность, поэтому застыл на месте, стоило в коридоре появиться слуге с подносом, накрытым салфеткой. В лунном свете она казалась ослепительно белой. Слуга не увидел Чейда, сосредоточив всё своё внимание на ноше и стараясь не упасть и всех не перебудить. Наверняка он взял еду для себя, а не для лорда. Что и не удивительно: слуга имел внушительное пивное брюхо и грузную фигуру. И, наверняка, зверский аппетит.

Чейд терпеливо ждал. Он вслушивался в шаги, про себя считая их.

Раз, два, три…

Вот раздался приглушённый стук, словно кто-то с трудом сдвинул засов, а потом протяжно скрипнула дверь. Тишина, давящая неопределённостью, сменилась на шорох и возню.

— Кэл, жирная ты свинья! Если ты сейчас же не затихнешь — я засуну тебе в глотку всю жратву вместе с подносом! — сердито прошипел кто-то из охраны.

В ответ слуга пробормотал извинения и, судя по звукам, выбежал на улицу. Чейд подавил смешок и прислонился спиной к стене. Нужно ещё намного подождать, пока охранники заснут. Спешить нельзя — Чейд слишком близко подобрался к своей жертве.

Но вот все звуки в трактире стихли, и время, казалось, застыло. Вязким киселём оно наполняло пространство, притупляя внимание и расслабляя. Чейд чувствовал, как усталость берёт своё и он засыпает. Тряхнув головой, как бродячий пёс, убийца широко зевнул и осторожно пошёл по коридору в сторону общего зала.

Половицы скрипели, а лунного света едва хватало, чтобы различить контуры мебели. Чейд закрыл глаза и, словно слепой, шёл, кончиками пальцев касаясь стен. Сейчас зрение ему только мешало.

Вот дверь в кухню, а за ней лестница, ведущая на второй этаж. Запахи мясного рагу и эля щекотали обоняние, и рот наполнялся вязкой слюной. Чейд сглотнул и пошёл дальше.

Ему нужно было попасть на второй этаж, в каморку, примыкающую к покоям лорда Деврона. Наблюдая за ним в Баккипе, Чейд узнал, что сын герцога каждое утро выпивает стакан молока с мёдом из цветов липы.

Он не понимал, зачем, но эта маленькая слабость была убийце на руку. Поднявшись на второй этаж, Чейд вновь воспользовался отмычкой, чтобы попасть в комнату слуги. Тот спал на спине, похрапывая.

Чейд, крадучись, подошел к его вещам и аккуратно вынул из сумки горшочек с мёдом. Небольшой — он помещался на ладони. Сняв крышку, он влил в него яд. Сделанный из сока белладонны и усиленный семенами карриса, он не убивал сразу. Иногда проходили дни, а иногда — недели. Отравленный человек слабел, становился сонливым и рассеянным и часто погибал, упав с лошади или утонув в ванне. Но если ему везло, то его сердце останавливалось, и человек умирал тихо в своей постели.

Закрыв горшочек с мёдом, Чейд осторожно положил его на место. Но тут вдруг слуга заворочался и пробормотал:

— Сейчас принесу, хозяин.

А потом сладко зевнул и, перевернувшись на бок, захрапел ещё громче.

Чейд, чьё сердце на миг застыло в ужасе от того, что его могут здесь поймать, облегчённо вздохнул. Не то чтобы его раньше не застукивали в комнатах хорошеньких служанок и ветреных фрейлин, но в комнате мужчин — никогда.

Вернувшись назад, на конюшню, Чейд лёг на колючее сено и укрылся одеялом. Подавальщица к нему так и не пришла, отдав предпочтение уютной постели какого-то лорда из свиты Деврона.

Ну и Эль с ней! В Баккипе его ждёт леди Каннинг, которая всегда будет рада обществу бастарда. Его леди-выдра с задорной улыбкой и россыпью веснушек на молочно-белой коже сумеет поднять настроение. Успокаивая себя этими мыслями, Чейд уснул.

Ему снился Рябой Человек. Лицо и руки старика украшали сотни мелких шрамов, а спутанную копну седых волос безжалостно трепал ветер. Рябой Человек держал медальон: бронзовую бляху, на которой был изображён атакующий олень. Он настойчиво протягивал его Чейду, со словами:

— Такова судьба.

Чейд ничего не хотел брать у старика. И хотя Рябого Человека считали предвестником бед и скорой смерти, убийцу это не пугало. А вот изуродованное лицо, чьи черты неуловимо были похожи на его собственные, заставляло вздрагивать и кричать, пытаясь проснуться.

 

 ***

Утро началось с суеты. Слуги носились по двору, собирая вещи и седлая коней. Лорд Деврон со свитой наверняка позавтракали и скоро должны будут уехать. Чейд вышел из конюшни и отстранённо наблюдал за сборами. Вот из таверны начали выходить пажи и вельможи. Лорд Деврон выглядел отдохнувшим и полным сил. Присмотревшись внимательно, Чейд заметил, что его движения резкие и суетливые, а сам лорд немного неуклюже взобрался на лошадь. Пошатнувшись, он быстро восстановил равновесие и даже пошутил, что эль у трактирщика оказался крепче, чем представлялось вначале.

Чейд довольно улыбнулся: яд действовал.

 

 ***

Возвращаться в Баккип всегда было приятно. Замок походил больше на крепость, чёрную и громадную, чем на настоящий дворец. Он был создан для защиты и демонстрации силы, а не для балов и развлечений. Королева Констанция пыталась сделать его уютнее с помощью гобеленов и цветов. Даже приказала разбить сад на вершине одной из башен, где долгое время собирала разнообразные растения, которых не было в Баккипе. А садовник за ними ухаживал и приглядывал, чтобы суровый неприветливый климат не убил саженцы и нежные цветы.

Его назвали Садом Королевы в честь Констанции. В ясные дни она любила проводить в саду долгие часы вместе со своими сыновьями и фрейлинами. Мастер Скилла Солисити тоже облюбовала Сад Королевы, где учила мальчиков — сыновей Шрюда — магии. Со временем Сад стал настоящей жемчужиной. Даже в штормовые дни там было красиво и уютно. Чейд иногда позволял себе туда приходить ранним утром, когда все спали, вдыхать запах моря, смешанный с ароматами цветов, любоваться статуями и мечтать. Совсем чуть-чуть, чтобы скрасить утро, не теребя застарелые раны. Чейд давно смирился с тем, кто он есть. Быть бастардом не так уж и плохо. Конечно, существовала масса ограничений и правил, но и некоторыми привилегиями он тоже обладал.

Чейд мог позволить себе быть человеком со своими слабостями и пороками в гораздо большей степени, чем его сводный брат — король Шрюд. И с удовольствием пользовался этим, в то время как Шрюд обязан был подавать пример и следить за каждым своим словом или поступком.

Единственное, что огорчало и злило Чейда, — запрет на изучение Скилла. Магию династии Видящих он сравнивал с цветочной короной на Празднике Урожая: хрупкой, непостоянной, но дарящей власть. Чейд отчаянно хотел хоть ненадолго примерить её, прикоснутся к тайне, в которую посвящены и Шрюд, и его маленькие сыновья — Чивэл и Верити. Но запрет на изучение Скилла бастардами существовал десятилетия, и никто не станет его нарушать ради него, Чейда. Всё, что ему оставалось, — мечтать и надеяться, что он доживёт до того дня, когда Скиллу будут обучать всех способных детей, не обращая внимания на их происхождение.

 

 ***

В комнате за несколько дней его отсутствия ничего не изменилось. Чейд был слишком осторожным и подозрительным, чтобы доверять слугам, поэтому они убирали и перестилали ему постель только под присмотром. После неудачного покушения, когда его простыни пропитали какой-то редкой дрянью из Удачного, он предпочитал всё контролировать. А слава чудака и тщеславного щёголя, которая после этого закрепилась за ним, вызывала у Чейда снисходительную усмешку.

Переодевшись с дороги, он зажёг свечу и, подойдя к стене, нажал на рычаг, замаскированный под камень. Стена медленно отъехала в сторону, открывая тайный проход. Чейд ещё во время ученичества изучил все эти проходы и расположение глазков в замке. Иногда, по приказу наставника, он целыми днями сидел на одном месте: наблюдал, запоминал, а потом докладывал обо всём учителю или ныне покойному королю.

Сейчас он занимался почти тем же, вот только вместо короля-отца был король-брат. Не то чтобы Чейд не любил или не уважал Шрюда. Отнюдь! Со многими решениями короля он был не согласен, но никогда не пытался их оспаривать. Королевский убийца слушает, запоминает и исполняет — это его работа. И никогда — никогда! — не задаёт вопросов.

Пройдя по коридору и поднявшись по лестнице, Чейд заглянул в глазок: в кабинете был лишь Шрюд. Нажав на рычаг, Чейд вошёл комнату.

— Вижу, ты вернулся. — Шрюд устало улыбнулся и отложил письмо. — Как поживает дуб Фарроу?

— Думаю, что скоро следует ждать сообщения о несчастном случае, — ответил Чейд, сев в кресло напротив брата.

— Что ж, подождём, — король кивнул и добавил: — Тебе искала Констанция.

— Зачем? — удивился Чейд. Королева тепло к нему относилась, но никогда первая не искала встречи. Она бы не призналась, но он знал, что его работа пугает Констанцию.

— Из-за игрушки, которую ты подарил Верити.

— Рогатки?

— Да. Он разбил окно в комнате леди Арлин. Констанция очень рассердилась, — брат осуждающе посмотрел на Чейда.

— Но они же мальчишки! Пусть играют. Через год-другой им даже в этом будет отказано!

— Они наследники, такова их судьба, — Шрюд пожал плечами. — Когда у тебя появятся свои собственные дети, ты поймёшь меня.

— Разве что такие же умные и обаятельные бастарды, как я, — с усмешкой заметил Чейд. — Я могу идти?

— Да, иди и отдыхай. Твои таланты сегодня мне не понадобятся.

Чейд встал и отвесил шутливый поклон Шрюду. Хотя он был старше короля на несколько лет, убийца иногда позволял себе побыть беспечным и несерьёзным, когда они оставались наедине.

 

 ***

Вернувшись в свою комнату, Чейд рассудил, что во время встречи с Каннинг должен быть бодрым и полным сил, а не зевать во время разговора. Поэтому, сняв сапоги и стащив верхнюю одежду, лёг спать.

Ему опять снился Рябой Человек. Ужасное лицо, украшенное вязью шрамов, против воли притягивало взгляд. Медальон с оленем висел на шее Чейда, но желания избавиться от сомнительного подарка не было.

— Такова судьба и ты не сможешь ничего изменить, — сказал Рябой Человек.

— Я не понимаю. Кто ты? — требовательно спросил Чейд.

Он ощущал себя беспомощным и ужасно одиноким. И испуганным, как в тот день, когда отчим посадил его на мула, дал ему ожерелье матери и отправил в Баккип.

— Не узнаёшь? — Рябой Человек рассмеялся. — Присмотрись внимательнее. Ну же, гляди!

Он зачесал пальцами волосы назад, ещё больше открывая обожжённое лицо, снисходительно усмехнувшись, спросил:

— Узнаёшь?

Поняв, кто стоит перед ним, Чейд отшатнулся в ужасе и… проснулся, упав с кровати. Одеяло гибкой змеёй запуталось в ногах, а рубашка была мокрой от пота и липла к спине. Тяжело дыша, он сел на полу и уткнулся лицом в колени.

— Сон, всего лишь сон, — пробормотал Чейд.

Но страх никуда не делся. Он скользил сквозняком по коже, сжимал в ледяных объятиях отчаянно бьющееся сердце и шептал, что всё, что приснилось Чейду, — правда.

Что его судьба — стать Рябым Человеком.

 

 ***

С Каннинг всегда было просто: она никогда не требовала большего, чем могла дать сама. Вначале, когда Чейд с ней только познакомился, всё их общение сводилось к словесным перепалкам. Она считала его тщеславным заносчивым дураком, он её — пустышкой. Но судьба продолжала упорно их сталкивать лбами и, в конце концов, Чейд вынужден был признать, что перепалки и состязания в остротах здорово отвлекали. И веселили. Леди Каннинг умела насмешить, умудряясь при этом никогда не выглядеть глупо.

Однажды Чейд встретил её в таверне, где любили собираться молодые и малоизвестные менестрели. Она сидела в дальнем конце зала, закутанная в старый поношенный плащ, и пила дешёвый эль. Серебряная брошь в форме выдры ярко блестела в тусклом свете свечей и привлекала ненужное внимание.

Чейд долго сомневался, стоит ли к ней подходить. Плохая маскировка и отсутствие привычной свиты, конечно, удивляло, но он не хотел смущать леди. Что не мешало ему весь вечер посматривать в её сторону, а позже проследить, чтобы она без приключений добралась до замка.

Утром следующего дня, Чейд нашёл леди Каннинг в Саду Королевы. Закутанная в тёплую шаль, с небрежно стянутыми в пучок волосами она была скорее похожа на сонного ребёнка, чем на искательницу ночных приключений. Даже веснушки, днём тщательно замазанные и припудренные, сейчас ярко выделялись на бледной коже, придавая её лицу своеобразное очарование.

Чейд сел рядом с ней на лавку, и они долго просидели в уютной тишине, не желая неосторожным словом нарушить шаткое перемирие. Ветер трепал их волосы, жадно забирался под одежду и беспечно дарил ледяные поцелуи. А солёный запах моря смешивался с тонким цветочным ароматом духов Каннинг и кружил Чейду голову.

— Я не знала, что вы любите музыку, лорд-бастард, — заметила она, улыбаясь и по-прежнему не глядя на него.

— Я не знал, что вы любите маскарад, леди-выдра, — парировал Чейд.

Каннинг рассмеялась и предложила, зябко кутаясь в шаль:

— Послезавтра у менестрелей будут состязание. Вы пойдёте со мной?

Удивившись, Чейд посмотрел на неё, пытаясь понять: говорит ли она серьёзно или шутит?

— Вы не боитесь оказаться в неподходящем обществе?

— Нет, вашего общества я не боюсь. А вот скуки — да. Скука пугает, — призналась Каннинг и смущённо улыбнулась.

То ли всему виной была её непривычная мягкая улыбка, то ли Элем проклятые духи, но Чейд поддался искушению.

И вот их отношения длились почти год. Чейд удивлял леди-выдру и не давал ей скучать, она взамен щедро делилась с ним своей жаждой к жизни. Как ребёнок, Каннинг тянулась ко всему новому и необычному, будь то слезливая баллада или краб, пойманный Чейдом на берегу моря.

Но даже с леди-выдрой ему не удавалось до конца забыть, что он бастард и королевский убийца. Только забыться на пару часов, отогреваясь в объятиях Каннинг. Поэтому Чейд после каждого задания Шрюда искал её общества.

Сегодня он решил рискнуть и, воспользовавшись сетью тайных переходов, незамеченным проник в её комнату. Свежие цветы стояли на столе возле окна. Там же лежало незаконченное вышивание, разноцветные ленты для волос и прочие женские мелочи. Всё было привычно и знакомо. Всё, кроме пары дорожных сундуков, которые стояли посреди комнаты. Крышка одного из них была откинута, и Чейд мог видеть аккуратно сложенные платья. Скрипнула дверь и Чейд ощутил сводящий с ума аромат духов.

— Ох, Чейд! Ты напугал меня! — воскликнула Каннинг, прижав руку к груди. Сейчас она была тщательно одета и причёсана, а веснушки стали почти незаметными под слоем пудры.

— Ты уезжаешь? — требовательно спросил Чейд.

— Как поездка? — Каннинг подошла к нему, с тревогой заглядывая в глаза, но не прикасаясь. И не целуя. Мелочь, но этого хватило, чтобы Чейд почувствовал себя чужим в её комнате.

— Не увиливай. Ты уезжаешь? — повторил он свой вопрос.

— Да.

— Куда?

Вопрос прозвучал резче, чем хотелось Чейду. Не из-за раздражения — скорее дурного предчувствия, что сейчас происходило нечто очень важное и необратимое.

— Возвращаюсь домой, в Фарроу, — нехотя ответила она, а потом, вздохнув, призналась: — Мне нашли мужа, и через два месяца я выхожу замуж. Ты не можешь меня ни в чём обвинять: мы оба знали, что наши отношения не будут длиться вечно.

Чейд стоял и смотрел на милую и невероятно далёкую сейчас леди-выдру и пытался совладать с охватившей его яростью. Больше всего ему хотелось хорошенько встряхнуть Каннинг, чтобы вернуть прежнюю рисковую и беспечную девчонку. Или макнуть её лицом в бочку с водой и смыть опостылевшую пудру, которая, казалось, скрывала не только веснушки, но и её настоящую сущность. Но Чейд понимал, что никогда этого не сделает. Всё, что у него осталось, — это возможность с достоинством уйти.

— Чейд, — позвала его Каннинг. — Не молчи. Ты пугаешь меня!

— Извините за беспокойство, леди, — он коротко кивнул и направился к двери.

Медная ручка казалась скользкой и никак не хотела проворачиваться.

— Чейд! — Каннинг мягко коснулась его руки, но он раздражённо стряхнул её. — Это не честно, Чейд! Ты не можешь требовать, чтобы я осталась с тобой!

— Разве я требую? Или прошу? — вкрадчиво спросил он, а потом, вздохнув, сказал: — Счастливой дороги, Каннинг. Не буду врать, что я рад за тебя, но… Ты заслуживаешь счастья.

И это была почти правда. Чейд не хотел ссориться с ней, ведь он понимал, что это их последняя встреча. А Каннинг смотрела на него долго, пристально, словно пыталась запомнить в мельчайших деталях лицо лорда-бастарда и увезти с собой. Зловредная ручка наконец-то провернулась, и дверь открылась.

— Прощайте, леди, — Чейд отвесил ей шутливый поклон.

— Береги себя, — Каннинг грустно улыбнулась и закрыла за ним дверь.

В этот раз отогреться не получилось. Чейд ощущал себя одиноким и опустошённым, словно вместе с весёлой леди-выдрой он потерял и лорда-бастарда.

 

 ***

День плавно перетёк в вечер, а на столе Чейда лежали пустые бутылки из-под бренди. Он методично напивался, пытаясь алкоголем заглушить тоску и согреться. Не получалось. В голове клубился туман, и всё казалось приглушённым и расплывчатым: цвета, звуки, запахи. Чейд ощущал себя так, словно нырнул в холодное море. И вокруг была вода, которая окутывала, сковывала и затуманивала разум.

И вот, только что он оставался один в комнате, а в следующий миг над ним навис Шрюд. Тормошил, кричал, а под конец, затащив на кровать, сказал:

— Проспись. Завтра поговорим. Дуб Фарроу, как оказалось, даже тебе не по зубам.

А после Чейд провалился в бесконечный вязкий кошмар.

Рябой Человек сидел вместе с ним на лавке в Саду Королевы. А вокруг бушевал шторм. Волны налетали на камни и разбивались на тысячи брызг, чтобы позже вновь собраться и ринуться в атаку. Им вторила гроза. Молнии сверкали в небе, а дождь щедро лился на землю и Чейд в считанные мгновения вымок до нитки. Но холодно не было. Немного страшно — неизвестность всегда его пугала.

— Скоро закончится шторм и мы пойдём собирать плавник и искать сокровища, — Рябой Человек довольно зажмурился и запрокинул лицо, наслаждаясь ливнем.

— Я не понимаю? Это бессмысленно, — отозвался Чейд. Ему всё ещё было неуютно в столь странной компании, но он трезво рассудил, что вреда от этих снов нет. Впрочем, как и пользы.

— Поймёшь. Все поймёшь, — заверил его Рябой Человек. — Только дождись конца шторма.

И исчез, оставив Чейда в одиночестве мокнуть под дождём.

 

 ***

Проснулся Чейд от того, что кто-то вылил на него холодную воду. Резко сев на кровати, он хватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.

— Что за…

— Проснулся наконец-то! — Шрюд сердито посмотрел на сводного брата и со стуком поставил таз для умывания на место. — Конечно, жаль, что леди Каннинг выходит замуж, но это не повод так напиваться!

— Так ты знаешь, — Чейд обхватил руками голову, пытаясь хоть немного унять боль. Она не унималась. Более того: к противному постукиванию в висках добавилась тошнота.

— Конечно, знаю! Я стану никчёмным королём, если моим подданным удастся меня удивить. Или озадачить, — заметил Шрюд, прислонившись к столу. — Что случилось, Чейд? Почему лорд Деврон до сих пор жив?

Шрюд выглядел обеспокоенным, а между его бровями залегла глубокая морщина.

— Он не мог… После этого яда никто не выживает, — прохрипел Чейд — ему ужасно хотелось пить. Но просить брата принести бутылку бренди он бы не рискнул, зная, что Шрюд может вспылить и уйти, оставив его разбираться во всём самостоятельно.

— Но он жив! — сердито воскликнул король.

А потом рассказал, что лорд Деврон упал с лошади, но ему повезло, и он сломал ногу, а не шею. Тогда же лекарь, осматривая его, понял, что сына герцога отравили. И хотя он не смог определить, чем же лорд был отравлен, но принял соответствующие меры. Вопреки всем прогнозам, Деврон выжил, и умирать не собирался.

Слушая Шрюда, Чейд понимал, что впервые потерпел провал. Он всегда гордился тем, что хорошо исполняет свою работу, какой бы нелюбимой и грязной та не была.

— Я не знаю, как, но ты должен всё исправить, пока не поздно! Сейчас лорд Деврон на полпути в Фарроу. Он не должен прибыть туда живым. Ты понимаешь?!

Чейд кивнул. Конечно, он всё понимал. И даже больше: если Деврон вернётся в Фарроу, то восстания не избежать. И во всём будет виноват Чейд, которому не удалось с первого раза убить Деврона.

Когда Шрюд покинул комнату, Чейд осторожно поднялся с кровати. Голова кружилась, а к горлу подкатывала тошнота. Пузырёк с тонизирующим настоем сейчас был жизненно необходим. Подойдя к стене, Чейд нажал на рычаг и тайный проход открылся.

Шёл он медленно, держась ближе к стене. Дурнота не проходила, а пыльный воздух давил, мешая дышать. Путь от комнаты до мастерской казался Чейду бесконечным. Наконец-то добравшись до неё, он толкнул дверь и вошёл в тёмное непротопленное помещение. Помянув Эля, он, превозмогая дурноту, разжёг пламя в камине. Над камином висели полки, на которых лежали разнообразные травы для настоек и зелий, а также готовые лекарства.

Найдя бутылку с тонизирующим настоем, он вынул пробку и отхлебнул немного прямо из горлышка. На языке разлился пряный вкус специй и кофейных зёрен.

Постепенно дурнота стала уходить, а в голове прояснилось. Чейд с горечью подумал, что с исчезновением из его жизни леди Каннинг не многое изменится. Долг, работа, интриги, убийства — всё останется прежним. Не станет лишь редких встреч между закатом и рассветом, да и серебряной броши в форме выдры.

Достав котелок и вскипятив воду, Чейд положил в него заранее приготовленные травы. Выждав положенное количество времени, он взял пузырек с жидким серебром* и по капле стал вливать его в настой. Зелье было экспериментальным и ещё не прошло всех проверок, но убивало оно безотказно. Поэтому Чейд решил рискнуть и вместе с проверенными ядами взять с собой и его. Но то ли рука дрогнула, то ли он ошибся в количестве капель — зелье забурлило и комнату стало заволакивать едким дымом, от которого слезились глаза и першило в горле. Чейд склонился над котелком, пытаясь понять, насколько безнадёжно испорчен яд — и зелье взорвалось тысячами обжигающих брызг.

Взвыв, Чейд упал, пытаясь защитить лицо руками, но тщетно! Казалось, что жидкость проникала сквозь кожу и кости, прожигая и разрушая всё на своем пути. И осталась лишь боль, вгрызающаяся жуками-древоточцами в тело.

Чейд потерял сознание.

 

 ***

Шторм закончился, и волны лениво омывали берег, вынося на песок плавник и водоросли. Чейд босиком брёл по побережью, ощущая под ступнями колючие ракушки и влажный песок. На его шее висел медальон с изображением атакующего оленя, а в руке он сжимал посох. Чейд искал Рябого Человека, звал его, умолял откликнуться, но ответом ему был лишь шум прибоя. Но он упорно продолжал идти вперёд и искать, ведь остановиться — означало признать, что он проиграл. Рябой Человек всегда был рядом.

 

 ***

Просыпался Чейд тяжело. Глаза слезились, а веки казались опухшими и тяжёлыми. Поднеся руки к лицу, он увидел, что они забинтованы. Дурно пахнущая мазь пропитала повязки и разукрасила их неаккуратными жёлтыми пятнами. Коснувшись лица, Чейд ощутил, что оно обмотано точно так же.

— Не стоит вставать, Чейд. Отдыхай. — Шрюд сидел в кресле возле его кровати. И если в последнюю их встречу он выглядел взволнованным и рассерженным, то сейчас — усталым и изнеможенным.

— Не могу. Деврон…

— Он больше не твоя забота. О нём позаботятся мои люди, — перебил его Шрюд.

— Что случилось? Почему мое лицо забинтовано?

— Ты ничего не помнишь? — осторожно спросил король. Сейчас он не походил на властного и уверенного монарха. Скорее, на человека, который разговаривает с любимым старым псом, чей скверный характер и острые зубы могли доставить массу неприятностей.

— Помню: я готовил зелье, но ошибся и оно взорвалось. А потом — потерял сознание, — рассказал Чейд, насторожившись. Он чувствовал, что брат что-то от него скрывает.

— Да, всё верно. Я тебя нашёл лишь утром. Твоё лицо… Мне жаль, Чейд.

— Дай зеркало.

— Тебе нельзя снимать повязки и…

— Плевать! — перебил он Шрюда и требовательно протянул руку.

Тот нехотя протянул ему зеркало и, встав, подошёл к окну, словно ему было невыносимо видеть лицо брата.

Пальцы плохо слушались, но Чейд упрямо продолжал разматывать бинты. Жёлтая мазь пачкала руки, а открывающиеся участки кожи выглядели безобразно: покрасневшие, опухшие, с десятком мелких язв, как будто он недавно переболел оспой. Красивое лицо с правильными чертами и гладкой чистой кожей сменилось на уродливую маску, которая изменила его до неузнаваемости.

С зеркальной глади на Чейда смотрел Рябой Человек.

 

 


Название: Гроза в Делипае

Автор: Фатия

Бета: Aviendha, Мириамель

Размер: миди, 4 162 слова

Фандом: вселенная Элдерлингов, «Сага о живых кораблях»

Пейринг/Персонажи: Брэшен/Альтия, Малта/Рейн, Уинтроу/Этта, Совершенный, Проказница

Категория: гет

Жанр: POV/Romance

Рейтинг: PG–13

Краткое содержание: Правду говорят моряки, что утром после грозы всегда встаёт солнце.

Примечание: Таймлайн — после событий, описанных в книге «Корабль Судьбы».

 

Если бы мне сказали пару дней назад, что я застряну в Делипае — ни за какие сокровища не повёл бы Совершенного в эту дыру. И пусть бы Альтия на меня злилась — не в первый раз. Но она хотела повидаться с племянниками и я не смог ей отказать.

И вот сейчас я вынужден был наслаждаться непередаваемым букетом ароматов: протухший запах рыбы соседствовал с вонью нечистот, которые по водостокам стекали прямо в море, отчего вода казалась мутной, словно на дне баламутили ил тысячи крабов. И хотя город больше не походил на крысиную нору, а на улицах постоянно убирали, очищая деревянные дорожки от грязи, людям было трудно избавиться от старых привычек.

Каждый новый корабль по-прежнему встречали шлюхи. Они выставляли напоказ свои прелести и за пару монет обещали морякам райское удовольствие, а жулики слонялись по пристани, выискивая очередного дурака.

В порту помимо шлюх нас встречала Проказница. Хотя в её облике теперь было больше змеиного, нежели человеческого, она приветливо улыбалась и звала Альтию в гости. Голос Проказницы звучал уверенно и немного кокетливо, как у настоящей придворной дамы.

— Признайся, ты хотела повидаться с ней, а не с племянниками, — заметил я, приветливо помахав кораблю. На его борту я увидел Уинтроу и Этту. Они стояли на баке и о чем-то переговаривались. Этта хмурилась и нехотя кивала.

Альтия смутилась, но тут же упрямо вздёрнула подбородок и сказала:

— Я хотела убедиться, что связи между мной и Проказницей больше нет.

— И как?

— Никак. — Альтия пожала плечами. — Для уверенности надо подняться на борт. Сейчас я ощущаю только Совершенного.

Она ласково погладила диводрево и улыбнулась, наверняка почувствовав его отклик. Нет, живой корабль ещё не пустил нас в своё сердце, а о кровной связи, которая была у него с Ладлаками, оставалось только мечтать. Но после того как Янтарь вырезала Совершенному новое лицо, он перестал вести себя, как капризный ребёнок.

Пришвартовавшись, мы спустились по трапу на берег. Малта бросилась к Альтии и обняла её, что-то весело щебеча. Несмотря на роскошное платье и элегантную прическу, которая подчеркивала сверкающие чешую и гребень, она всё ещё оставалась во многом ребёнком. Рейн Хупрус подошёл и пожал мне руку, краем глаза следя за своей невестой.

— Как прошли переговоры в Джамелии? — вежливо поинтересовался я.

— Замечательно! Сатрап вынужден был объявить всем про новый договор с Удачным: торговцам больше не придётся отдавать половину своей прибыли в казну Джамелии.

— Значит, мы победили?

— Скорее, пришли к компромиссу, — усмехнулся Рейн и махнул в сторону опрятной таверны. — Пойдём, нас ждёт сытный ужин и возможность укрыться от ветра.

«И любопытных взглядов», — подумал я, заметив, как на Хупруса смотрели зеваки. Чешуйчатое лицо, не скрытое вуалью, и отсвечивающиеся медью глаза против воли притягивали взгляд — уж очень экзотичная у Рейна была внешность.

Уинтроу поздоровался с нами более сдержанно. Весь в чёрном, как и Этта, он казался старше своих лет. Вдова Кеннита была печальна, но больше не выглядела так, словно собирается прыгнуть в море вслед за трупом Кеннита.

Внутренняя отделка оказалась совсем новой: стены были обшиты деревом, а столы блестели чистотой. Запах опилок и наваристой рыбной похлёбки смешивался с ароматом жареного мяса и кружил голову. Сглотнув слюну, я постарался не смотреть в сторону кухни: два месяца диеты на основе сухих галет совсем не способствовали выдержке.

Обед накрыли воистину королевский. Этта исправно играла роль радушной хозяйки, хотя было видно, что ей это не нравится. Она улыбалась, шутила и внимательно слушала собеседников, но я-то видел, что она нет-нет да бросит украдкой взгляд на Уинтроу. А он, словно почувствовав, что ей нужна поддержка, сжимал её руку или отвлекал внимание досаждавших ей моряков на себя.

Малта же ощущала себя превосходно, как рыба в воде. Она ловко меняла темы разговоров и цепко удерживала большую часть внимания. А люди слушали её, зачарованные нежным голосом и блеском чешуи.

— В Джамелии новая мода! После нашего визита в благословенную Са столицу джамелийцы начали разрисовывать свои лица красками, подражая чешуе драконов, представляете? — Малта беспечно рассмеялась. — Кое-кто из благородных леди заказал перламутровые пластинки и перед каждым балом приклеивал их к коже. Лицо, плечи, даже руки — считалось, что чем больше драгоценных чешуек на теле, тем богаче человек. Какой же случился конфуз, когда во время танцев у одной из леди они отвалились, словно плохо приколотый шиньон!

Рейн посматривал на невесту снисходительно, как будто она была милым, но глуповатым ребёнком. Он знал о любви Малты ко всеобщему вниманию и восхищению. И поощрял, умудряясь оставаться спокойным и не ревновать. Хотя, глядя на то, как побелели его пальцы, сжимающие кружку с элем, я мог представить, чего это ему стоило.

Альтия угрюмо молчала, но новости слушала с интересом. Я хотел её спросить, что случилось, но передумал. Боялся услышать, что она хочет вернуться на Проказницу. Стоило мне это представить, как внутренности скручивало в тугой узел и меня начинало подташнивать. С Альтией всегда было сложно, но без неё я не мог. Не помнил, как это, да и не хотел вспоминать.

К вечеру начался шторм, и мы оказались заперты в Делипае. Мачты скрипели, и казалось, что невидимый великан их вот-вот сломает. Кошки, стаями ошивающиеся на пристани в надежде стащить рыбину, попрятались кто куда. Только горящие угольками точки глаз можно было заметить в щелях между досками. Плохо привязанную рыбацкую лодку швыряло из стороны в сторону, как пустую скорлупу. Даже бывалый пират, постоянно плавающий в этих водах, не рискнул бы в такую погоду вывести корабль из бухты. Стихия свирепствовала, как сидящая на привязи псина, и рвалась на свободу. Но всё к лучшему: для воплощения моего плана в жизнь эта задержка оказалась только на руку.

 

 ***

После обеда Альтия куда-то исчезла и на ужин не пришла, поэтому я отправился на её поиски.

Это оказалось нелегко. После пожара, устроенного калсидийцами, город отстроили, но привычное расположение улиц и зданий изменилось. Над городом, словно одинокий страж, высилась дозорная башня. Там всегда находились часовые, которые наблюдали за горизонтом и в случае опасности должны были заранее предупредить горожан. И укрыть их за толстыми каменными стенами нового Делипая. Каким бы ни был Кеннит мерзавцем, но о нападении и обороне он знал если не всё, то многое.

Начался дождь, ещё больше усложняя поиски. Запоздалые прохожие спешили по домам, чтобы укрыться от ливня и пробирающего до костей ветра. Все ароматы утихли, уступив соленому запаху моря, отдающему горчинкой, словно за губой лежал позабытый кусочек циндина.

Послонявшись по улицам в поисках таверны и вымокнув до нитки, всё ещё беспокоясь, я вернулся назад. Меня встретили тёплый очаг и пара моряков, играющих в кости за общим столом. Хозяин таверны лениво протирал кружки, а подавальщица подметала пол.

Кивнув знакомым, я пошёл в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Возможно, Альтия вернулась и ждёт в нашей комнате.

Таверну строил человек либо очень любящий свое дело, либо ненавидящий. Коридор извивался, как морской змей, и казался бесконечным. За поворотом возле лестницы оказался тупик, в конце которого находилась дверь, сделанная из плохо подогнанных досок. Он походил на один из тех чуланов, в которых иногда прячутся влюблённые парочки. Или шлюхи с клиентами, когда все комнаты наверху заняты. Проходя мимо, я услышал возню и тихий смех.

— Ну же, Рейн! Это будет весело!

Я споткнулся на ровном месте, не веря своим ушам. Конечно, Малта способна на разные глупости, но чтобы залезть с женихом в чулан до свадьбы?..

Воспитание, когда-то вбитое мне в голову наставниками, вопило, что я должен вмешаться или уйти, сделав вид, что ничего не заметил. Но я не мог пошевелиться, с любопытством прислушиваясь.

Возня продолжалась. Что-то скрипнуло, зашуршала ткань, словно юбку поспешно сминали и задирали. Малта вновь рассмеялась и пробормотала:

— Не спеши.

— О, Са! У тебя совсем нет совести. Мы её так не вытащим: юбка мешает.

— Так подыми юбку повыше! Я уверена, что Этта с Уинтроу нас заждались.

Услышав это, я нахмурился, не понимая, при чём тут вдова Кеннита.

— Да зачем им она вообще сдалась? Мы бы Этте сами всё показали и рассказали: в первый раз, что ли?

— Этте неудобно из-за живота. Всё же пять месяцев — это не шутки. Да и ноги опухают, двигаться трудно, — заметила Малта и тут же потребовала: — Тяни сильнее!

Что-то скрипнуло, раздался треск рвущейся ткани и ругань Рейна. Не выдержав, я завернул за угол и опешил от увиденного.

Малта сидела на полу и с досадой рассматривала порванный по шву подол платья, а Рейн, хмурясь, вертел в руках сломанную швабру. Закуток действительно оказался чуланом, куда прислуга складывала домашнюю утварь и ненужные вещи. Сейчас всё это вывалилось в коридор и рассыпалось вокруг Малты разрушенными баррикадами.

— Ну вот, швабру сломали. И что мы Уинтроу скажем? — поинтересовалась Малта, сердито глядя на жениха.

— Скажем, чтобы он учил её танцевать без швабры. Тоже мне, проблема! — Рейн положил обломки назад в чулан и стал собирать вещи, ставя их на место.

Барахла оказалось слишком много, и оно никак не желало помещаться на своё место. Кое-как закинув всё внутрь, Рейн навалился на дверь и попытался её закрыть. Получалось плохо. Дверь протестующе скрипнула и застыла, не желая захлопываться. Вздохнув, Малта пробормотала: «Мужчины!» — и встала, чтобы помочь Рейну. Вдвоём у них вышло справиться с несговорчивой дверью и закрыть её на защелку.

Тяжело выдохнув и вытерев взмокший лоб, Малта пробормотала:

— А знаешь, твоя правда! Пусть сам, без швабры, учит её танцевать. А то знаю я своего брата, он лет десять будет ходить кругами, прежде чем решится за ней ухаживать.

Хмыкнув, Рейн привлек Малту к себе и легко поцеловал в краешек губ. И смотрел он на неё при этом нежно и понимающе. Так, словно всё-всё знал наперёд, но готов был уступить, чтобы не огорчать любимую.

Мне стало стыдно за подглядывание. Понимание и доверие между ними взращивалось на стремлении разделить жизнь. А у нас с Альтией были лишь зáмки, сотканные из воздуха и песка. И я боялся, что однажды их разрушит шальная волна, или чья-то неосторожная нога раздавит башни и стены, которые мы так долго возводили.

Стараясь не привлекать внимания, я мышью прошмыгнул мимо них и отправился дальше по коридору, вспоминая, где же нас поселили. Проходя мимо одной из комнат, я услышал, как кто-то отсчитывает ритм:

— Раз, два, три. Раз, два, три. Поворот!

Подойдя ближе, я заметил, что дверь приоткрыта и в образовавшуюся щель видно, как Уинтроу учит Этту танцевать. Он легко и непринуждённо вёл свою даму в танце, а она сосредоточенно смотрела вниз, наверняка считая шаги и пытаясь не наступать кавалеру на ноги.

Округлившийся живот Этты мешал Уинтроу прижимать её к себе, поэтому складывалось впечатление, будто каждый из них танцует свой ни на что не похожий танец. Но в то же время их движения были удивительно гармоничны и согласованы. Они чувствовали друг друга, как гончая и лиса, только эти двое скорее играли, чем всерьёз охотились.

Этта всё же сбилась со счёта и наступила Уинтроу на ногу.

— Извини, — сказала она, остановившись.

— Ничего, — Уинтроу мягко улыбнулся и, сильнее сжав её в объятиях, предложил: — Продолжим?

— Будет лучше дождаться Малты с Рейном. Они обещали принести швабру.

— У нас и без швабры получается неплохо, — заметил Уинтроу.

Видно было, что он не хочет отпускать Этту. И совсем не обрадуется, если сестра с женихом принесут-таки искомое.

— Неужели? Значит, тебе нравится, когда наступают на ноги? — едко поинтересовалась Этта и оттолкнула Уинтроу.

Несмотря на то, что в танце она двигалась легко, сейчас было заметно, что женщина устала. Её походка стала тяжёлой, утратив былую грацию, а поясница наверняка ныла. Сев на кровать, Этта со стоном вытянула ноги и наклонилась, пытаясь снять обувь.

— Давай я помогу, — предложив Уинтроу.

— Я сама!

— Хорошо, — он легко согласился и, присев рядом с Эттой на корточки, стал её разувать.

Ноги у неё и вправду сильно отекли, поэтому туфли снимались неохотно, оставляя после себя некрасивые красные полосы на коже.

— Ты меня никогда не слушаешь, — Этта нахмурилась, но вновь отталкивать его не стала.

— Отчего же? Слушаю.

— Это не твой ребёнок, а ты ведешь себя так, словно вот-вот станешь счастливым папашей.

Я поморщился, услышав резкие, чуть грубоватые слова. Возможно, слухи, ходившие о вдове Кеннита, правдивы и она действительно до знакомства с ним была шлюхой в местном борделе.

— И что в этом плохого? — спросил Уинтроу, осторожно растирая её ноги. Этта на миг прикрыла глаза, наслаждаясь.

Со стороны это выглядело, как приручение строптивой кошки, которая в любой момент может укусить или полоснуть когтями по рукам.

— Ты сама попросила помочь с воспитанием ребёнка, — резонно заметил Уинтроу, сев рядом с ней на кровати. — Я лишь исполняю свой долг.

— И что ты хочешь получить взамен?

— С чего ты взяла, что я что-то хочу? — искренне удивился Уинтроу.

— Все чего-то хотят! — настаивала на своём Этта. Она раскраснелась и выглядела одновременно и растерянной, и сердитой. А ещё очень юной, едва ли на пару лет старше самого Уинтроу.

— Что же, тогда я хочу, чтобы мы продолжили наши уроки танцев. И без швабры.

— Почему?

— Потому что на оттоптанные ноги она жаловаться не будет, но и за наставленные синяки от неё вряд ли дождёшься извинений.

Этта хмыкнула и, протянув руку, заправила выбившуюся прядь волос Уинтроу за ухо.

— И часто ты её ронял? — полюбопытствовала Этта, ближе придвинувшись к нему.

Он в ответ хитро усмехнулся и признался:

— Часто. И, поверь, это гораздо больнее, чем отоптанные ноги.

«И то верно», — подумал я, нехотя оторвался от занятной сцены и пошёл дальше. Шейный платок удавкой стягивал горло, и я вынужден был его ослабить. Я ощущал стыд, обволакивающий меня липкой патокой. Подглядывать нехорошо, отвратительно и нечестно по отношению к другим людям. Родители, а потом и наставники не раз говорили об этом, вбивая в мою бестолковую голову правила поведения и хорошие манеры. Но после того как меня выгнали из дому, правила постепенно стёрлись из памяти, а хорошие манеры сменились повадками моряка. И я привычно задушил стыд и представил, как расскажу об увиденном Альтии. То-то она посмеётся!

 

 ***

Дойдя до отведённой нам с Альтией комнаты, я постучал — мало ли? — но никто не ответил.

Толкнув дверь, я увидел, что внутри никого нет. Только киса одиноко приютилась в изножье кровати да на прикроватной тумбочке стояла бутылка рома. Помявшись немного на пороге и с тоской посмотрев на кровать, застеленную чистым бельём, я закрыл дверь. Всё равно без Альтии не засну. Слишком привык ощущать её рядом, обнимать и прижимать к себе, слышать размеренное дыхание и чувствовать неповторимый запах любимой. От неё никогда не пахло духами или сладкой ванилью, как от других женщин, которых я знал. Чаще всего она была солёная, как море, и жёсткая, как кусок плавника. И запах у неё был по-настоящему морской, смолянистый, с нотками свежести, как в послештормовое утро.

Стараясь больше нигде не задерживаться, я спустился вниз, в общий зал. Матросы по-прежнему играли в кости, но хозяин таверны и подавальщица ушли.

— Эй, капитан! — окликнул меня один из пиратов. — Кого-то ищете?

Я неопределённо пожал плечами, не желая признаваться, что ищу Альтию. Засмеют ещё, если узнают, что я её потерял.

— Погода паршивая — ни одна крыса с корабля нос не высунет. Шторм разыгрался не на шутку. Не ходите, капитан, только зря вымокните, — посоветовал матрос.

Его партнер по игре с интересом за нами наблюдал. Наверняка матрос продул ему и за неимением денег выполнял прихоть своего дружка.

Пропустив мимо ушей последующие советы, я открыл дверь и вышел на улицу. Моряк не обманул: погода была действительно паршивой. Впрочем, если верить любимой поговорке моряков, то утром после грозы всегда встаёт солнце.

Ветер бросал в лицо мелкие капли дождя и, словно разыгравшийся щенок, нещадно трепал одежду. Я пожалел, что не взял дождевик. Шерстяной камзол был мягким и тёплым, но, напитавшись влагой, неприятно лип к телу, воруя оставшиеся крохи тепла. Помянув Са и варварского бога Эля, я поспешил к пристани, надеясь, что хотя бы там найду Альтию. Единственное место, где она могла быть — это Проказница. К семейному кораблю её тянуло, словно морского змéя к крови. Я должен был догадаться, что даже шторм не удержит её вдали от Проказницы.

На миг у меня перехватило дыхание, стоило только представить, что связь Альтии с кораблём по-прежнему сильна и ни время с расстоянием, ни Уинтроу не смогли её ослабить. И что она уйдёт, стоит ей только понять, что семейный корабль ей нужнее меня и Совершенного.

 

 ***

На пристани никого не было. Пиратские корабли, словно шкодливые дети, качались на волнах. Старые торговые судна, похожие на толстых креветок, тяжело переваливались с боку на бок. Казалось, они вот-вот лопнут, стоит их покрепче сдавить в кулаке. Юркие абордажные корабли скрипели снастями и устрашающе нависали безжизненными носовыми фигурами над мутными беспокойными водами. А волны старательно их омывали, полируя до блеска прочное дерево. Но больше всего, словно акулы среди косяка рыб, выделялись живые корабли. Серебристые, изящные, с плавными линиями — они, казалось, были рождены для моря.

Проказница пела, запрокинув голову. Не человеческим голосом, нет. Люди не могут издавать таких звуков: устрашающих, пронзительных и чарующих. Её пение походило одновременно и на завывание ветра, и на рёв раненого животного, и на боевой клич морских змеев. Я вспомнил, как они пели перед тем, как ринуться в атаку на Совершенного.

Слушая её, я дрожал, боясь пошевелиться. Мне казалось, что на её зов спешат чудовища, хищные и ядовитые, которые вот-вот вынырнут из солёных вод и сожрут неудачника, посмевшего слушать их песню. Голосу Проказницы вторила музыка. Сначала я подумал, что она мне мерещится. Что воображение разыгралось и отличить, где правда, а где вымысел, стало невозможно. А безумие, ласковое, как материнские объятия, подкралось незаметно и схватило меня за горло цепкими пальцами.

Сделав усилие, я посмотрел в сторону Совершенного и увидел, что он играет на рожке. Сжав в могучих руках хрупкий инструмент, вырезанный для него Янтарь, он, прикрыв глаза, музицировал. Иногда откровенно фальшивя, но чаще звуки удивительно гармонировали с рёвом шторма и пронзительной песнью Проказницы.

Я ощутил себя щепкой, которая была так же чужда морю, как и бумажные цветы в садах Са. Я сделал шаг к живому кораблю, потом ещё один и ещё. Шёл вперёд, заворожённый пением и штормом, ослеплённый вспышками молний, которые, словно корни, множились и делились. И ударяли холодным огнём в точку, где земля сходится с небом.

Мне хотелось петь во славу стихии и драконов, но я стыдился, понимая, что мой голос жалок и слаб. Что он никогда не передаст всего богатства красок, никогда не опишет совершенный размах крыльев, и лёгкость полёта, и блеск чешуи, и падение, столь стремительное и смертоносное, как удар сабли.

Мне хотелось исчезнуть. Умереть. Надо только сделать ещё один шаг…

Внезапно сильные ладони подхватили меня и выдернули из удушающего кошмара наяву. Помотав головой, я сбросил остатки наваждения и с опаской оглянулся на своего спасителя: им оказалась Проказница.

Чёрные волосы были похожи на гибких оживших змей, внимательные зелёные глаза смотрели с тревогой, а щёки раскраснелись, как у девчонки, только что вернувшейся со свидания. Мне стало стыдно за свою слабость, и вместе с тем в груди начало нарастать раздражение на то, что я поддался чарам живого корабля. Что не воспротивился и едва не погиб так глупо.

— Извини, Брэшен. Я думала, что на пристани никого нет, — покаянного прошептала Проказница.

— Я искал Альтию.

Мне не хотелось смотреть ей в глаза и видеть жалость, поэтому я рассматривал изящные, сильные руки, вырезанные из диводрева. На ощупь они отличались от рук Совершенного. Ладони моего друга казались шершавыми и огрубевшими, как у воина, привычного к тяжелому труду и оружию. А руки Проказницы — нежные и гладкие, как у настоящей леди.

— Альтия приходила сюда, — она поднесла меня ближе к лицу, чтобы не перекрикивать шторм.

Я слишком поспешно вскинул голову, выдавая своё нетерпение. Проказница понимающе улыбнулась и сказала:

— Мы с ней говорили, но недолго. Со временем слова становятся лишними, — она мечтательно улыбнулась и призналась: — Я скучала.

— А Альтия? Что она сказала?

Мой голос внезапно охрип, и произносить слова стало трудно, словно в горле застряла рыбья кость, а я пытался вдохнуть поглубже, чтобы прокашляться и выплюнуть её. Не получалось. Она царапала глотку, цеплялась маленькими крючками и заставляла давиться словами.

— Что должна вернуться домой.

— Вот как? — я вымученно улыбнулся, понятия не имея, что делать дальше.

В голове пойманной птицей билось: «Домой, домой, домой…» Хотелось накричать на Проказницу, обвинить, что она вновь пытается забрать у меня Альтию. Что у неё есть Уинтроу и она сама выбрала, как ей жить дальше, но проклятая кость мешала не то что говорить — дышать. И я лишь смог прохрипеть:

— А где её дом?

Алые губы Проказницы дрогнули, и она, не удержавшись, заливисто рассмеялась.

— Люди! — воскликнула она. — До чего же вы глупые! Смотри: вот её дом.

Сжав меня в ладони, словно ребёнок игрушку, Проказница указала в сторону Совершенного.

— Видишь? Вот её дом, — повторила она. — И твой. А теперь иди к ней.

Проказница аккуратно поставила меня на причал. Оказавшись на земле, я невольно поёжился: ветер, казалось, усилился. Вымокшая одежда, словно ледяной панцирь, облепила тело, вымораживая душу.

И вместе с тем я чувствовал облегчение. Невесомое, едва ощутимое, но такое желанное. Альтии не нужна Проказница. Больше не нужна — это единственное, что сейчас было по-настоящему важным.

 

 ***

Хорошо, что на Совершенном осталась часть одежды. Сухой одежды. Нужно скорее переодеться и выпить рома. Ещё заболею, не дай Са! Даже юнге известно, что хуже больного капитана может быть только глупый капитан.

Поднявшись по трапу на борт, я с трудом добрался до своей каюты. Палуба была скользкой, а постоянная качка и ливень только осложняли задачу. Зато внутри оказалось тепло. Горели свечи, вкусно пахло жареным мясом и сладкими персиками, какие я лет сто как не ел. А ещё в каюте была Альтия. Поджав под себя босые ноги, она сидела на кровати и дремала, прикрыв глаза. Проклятая кость наконец-то исчезла, растворившись, как кусок соли, и оставив после себя лишь лёгкое напоминание прошедшего отчаяния.

— Почему ты ушла из таверны? — спросил я, раздеваясь. Камзол, рубашка, штаны — всё полетело на пол, обнажая продрогшее тело.

— Там было душно и скучно. А тут… тут дом, — Альтия улыбнулась и спросила: — Правда, Совершенный играет всё лучше?

Я кивнул и, замотавшись в одеяло, сел рядом с ней. Альтия налила мне рому, и я с удовольствием выпил. Долгожданное тепло разлилось в желудке и щупальцами осьминога постепенно распространилось по всему телу. Я прикрыл от удовольствия глаза, ощутив, как Альтия обняла меня и ласково взъерошила волосы.

— Совсем вымок. И что тебе не сиделось в тёплой таверне? — ворчливо спросила она.

— Я тебя искал.

Мне хотелось произнести эти слова равнодушно, но они прозвучали, как жалоба.

Вздохнув, Альтия призналась:

— Мне надо было предупредить тебя, но я не могла. Мне показалось, что меня позвал Совершенный. Что ему было одиноко. Я не могла не прийти, понимаешь?

Говорила она быстро, сбивчиво, порой проглатывая окончания. И в тоже время я ощущал её тревогу и предвкушение, и счастье от того, что она вновь может чувствовать единение с живым кораблем. Или думать, что чувствует.

— А он ответил тебе? — осторожно спросил я. Альтия могла вспылить, а мне так не хотелось, чтобы она разжимала свои объятия.

— Нет. Ты же знаешь Совершенного: его подозрительность не имеет границ. И хотя после смерти Кеннита он, кажется, нашёл себя, но вряд ли кораблик когда-либо подпустит нас к себе так же близко, как этого мерзавца. Вот! — она прижала мою руку к стене каюты, вырезанной из диводрева. — Чувствуешь?

Я ничего не почувствовал. Ни малейшего отклика, воспоминания или чьего-то присутствия в голове. Ни-че-го. Только Альтию: её тепло, запах, размеренное дыхание и предвкушение, с которым она касалась диводрева. Словно вот-вот случится чудо и она ощутит отклик.

Вздохнув, я честно ответил:

— Нет.

— И я не чувствую. Но ведь это не помешает нам попытаться ещё раз. И ещё. Мы ведь семья, — Альтия нежно провела рукой по диводреву и, повернувшись ко мне, улыбнулась. Я, не удержавшись, поцеловал её, опрокидывая на кровать и накрывая своим телом. Да, мы семья, какими бы сумасшедшими и несовершенными мы ни были.

 

 ***

В постели я проснулся один, об Альтии напоминали только примятая подушка и рубашка на полу. Одевшись, я вышел на палубу. Утро встретило меня холодным, пробирающим до костей ветром и мелкой моросью. Альтия сидела на баке и болтала с Совершенным. Подойдя поближе, я увидел, что он до сих пор сжимает в руках рожок.

— Я не фальшивлю — это ты ничего в музыке не понимаешь, — пожаловался Совершенный. — Янтарь говорила, что чем больше я буду играть — тем лучше у меня будет получаться!

— А я и не говорю, что не нужно практиковаться. Но, может, иногда стоит делать перерывы? Ты всю ночь играл — я никак не могла уснуть.

Альтия и вправду выглядела усталой и невыспавшейся. Глубокие тени залегли под глазами, а черты лица чуть заострились.

— А Брэшен, значит, давал, — едко заметил Совершенный, нахмурившись.

Альтия покраснела, но всё же упрямо вздёрнула подбородок, собираясь спорить. Я поспешил встрять, чтобы — не дай Са! — они не поссорились. Плохое настроение Совершенного могло повлиять на всю команду, и тогда в Делипае мы застрянем ещё на несколько дней, а то и на неделю.

— Совершенный, ты можешь музицировать столько, сколько хочешь. Только не по ночам! — попросил я.

И прикоснулся рукой в успокаивающем жесте к диводреву. Напряжение, повисшее в воздухе, сменилось тёплой волной, накрывшей меня с головой. У меня перехватило дыхание от нахлынувших чувств: недовольство позеленело, как медная бляха, и сменилось сожалением, лёгким, как фруктовый салат. К нему, словно изысканная приправа, присоединилось веселье и нотка раздражения, оставляющая кисловатый привкус во рту.

Совершенный пристыженно сказал:

— Я не хотел никому мешать. Я думал, что раз все сошли на землю, то до утра не вернутся. — Чуть помолчав, он полюбопытствовал: — А почему вы вернулись? Неужели ты, Брэшен, решился наконец-то сделать предложение Альтии?

— Брэшен?.. — Альтия выглядела одновременно и растерянной, и озадаченной, словно сама мысль о замужестве никогда не приходила ей в голову.

Сглотнув, я откашлялся, пытаясь подобрать слова, чтобы сделать ей предложение. А они не находились. Вспорхнули, словно испуганные птицы, и разлетелись в разные стороны.

Собравшись с силами, я сказал:

— Совершенный, он… я хотел, — глубоко вздохнув, я сделал ещё одну попытку: — Ты выйдешь за меня замуж?

Получилось грубовато и слишком прямо. Никакой романтики и смущения, никаких счастливых улыбок с застенчивостью, в которую так любят играть юные девушки. Ничего общего с тем, что я успел себе нафантазировать, сотни раз представляя этот момент.

Альтия задумчиво потёрла подбородок, лукаво улыбнулась и сказала:

— А давай! То-то Кефрия с мамой удивятся!

— Ага, — только и сумел произнести я, глуповато улыбаясь и ощущая себя самым счастливым человеком на свете.

Всё же хорошо, что мы припыли в Делипай: вынужденная задержка оказалась как нельзя кстати.

 

 

 


3 level (GPG−13)
3.1 Драбблы

Название: Потанцуем?

Автор: Фатия

Бета: Aviendha

Фандом: Вселенная Элдерлингов, Сага о Шуте и Убийце

Размер: драббл, 787 слов

Пейринг/Персонажи: Фитц/Шут

Категория: слэш

Жанр: POV/Romance

Рейтинг: R

Краткое содержание: К чему приводят разговоры у камина.

Примечание: Таймлайн — книга «Миссия Шута».

 

— Потанцуем? — предложил я, заикаясь.

— А мы и так танцуем, — с серьезным видом ответил Шут.

Робин Хобб «Миссия Шута»

 

Разговоры у камина были чудо как хороши. Тепло приятно обволакивало тело, а бренди согревало. Оно оказалось забористей, чем я предполагал.

Шут сидел напротив, вертя в руках чашку. У меня было к нему так много вопросов! Но сегодня он не хотел ничего рассказывать. Только спрашивал обо всем, дотошно, словно Чейд, пытаясь вникнуть в самые незначительные детали. И я уступал ему, ведь мы с ним так долго не виделись.

Но вот Шут встал, потянулся до хруста в суставах и предложил мне руку. Я ухватился за нее, подымаясь и чувствуя, как комната начинает кружиться перед глазами. Пошатнувшись, я крепче сжал его ладонь: ноги не держали. Шут хмыкнул и пробормотал, что бренди кое-кому крепко ударило в голову. В ответ я кивнул и предложил, заикаясь:

— Давай потанцуем?

— А мы и так танцуем, — с серьезным видом ответил Шут.

И словно подтверждая свои слова, обнял меня, сильнее прижимая к себе.

Он был холодным, как ящерица. Мне же было душно. Я уткнулся лицом ему в волосы, легкие и тонкие, словно золотая паутина. Шут был слишком противоречивым, но одно оставалось всегда неизменным: у него не было запаха. Ночной Волк считал это необычным, но признавал, что для охоты эта особенность подходит как нельзя лучше.

Охотник, которого не может учуять жертва, любил повторять он, выслеживая очередного кролика.

Отстранившись, я посмотрел на Шута. Он с интересом наблюдал за мной. Желтые глаза были безмятежны и непроницаемы, но на губах играла довольная улыбка.

Он прошептал на выдохе что-то неразборчивое.

— Что? — спросил я, склонившись, чтобы лучше слышать.

Шут провел ладонью вверх по моей спине, чуть нажал на шею, заставляя меня наклониться. Я ощутил его дыхание на своих губах и невольно сглотнул.

Он выжидал. Не отталкивал, но и не отпускал, просто продолжая обнимать. Было невыносимо жарко, а выпитое абрикосовое бренди кружило голову.

Да, во всем было виновато бренди: и в том, что у меня кружилась голова, и в том, что трудно было стоять на ногах без поддержки друга, и в том, что Шута невыносимо хотелось поцеловать.

Я не стал противиться желанию, а он не возражал.

 

***

Шут был худым и жилистым, но достаточно сильным, чтобы дотащить меня до постели. В голове у меня по-прежнему шумело, но отнюдь не от выпитого бренди. Нужно было поблагодарить Шута за помощь и наконец-то разжать руки и отпустить его.

Руки не разжимались. Наоборот: они цеплялись все сильнее, словно их пришили нитками к его рубашке. А отодрать можно было только с кожей и — Эда! — как же это больно!

— Фитц, — позвал меня Шут. — Пора спать.

Я серьезно кивнул и потянул его в кровать.

— Ах! Ну, раз ты так настойчиво просишь…

Он позволил втащить себя на кровать, но потом с легкостью высвободился и стал раздевать меня. Дразня, легко касался прохладными пальцами моего живота, груди, лица, пока снимал рубашку.

Я обессиленно откинулся на подушку, глядя на него снизу вверх.

Шут улыбался.

Я зажмурился, искренне надеясь, что перед глазами перестанет двоиться. А когда вновь открыл их — лицо друга оказалось близко-близко.

Шут часто и тяжело дышал.

— Пора спать? — спросил я, ощущая себя последним дураком.

— Мы еще не закончили наш танец, — прошептал он и поцеловал меня.

Ему это нравилось. Ладони Шута скользили по моей коже так медленно, как только могли, а я пытался казаться спокойным. Меня не волновали его руки и тихий шепот над ухом. И совсем не хотелось стонать, выгибаться и вжиматься. И стаскивать с него одежду и опрокидывать на спину, нависать, целуя и лаская в ответ.

Не хотелось.

Но я это сделал.

Или мне это только приснилось?

Мы продолжили танцевать, и я не мог понять, от чего же сильнее кружилась голова?.. А она кружилась, взрывалась, как переспелая слива, становясь легкой и восхитительно-пустой.

Шут смотрел своими кошачьими желтыми глазами и бесстыже скользил рукой вниз к моему паху. Я зажмурился, не в силах выносить этот взгляд.

Слишком откровенно.

Слишком понимающе.

Слишком знакомо.

— Хватит!

— Тебе не нравится наш танец? — насмешливо поинтересовался Шут, размеренно двигая рукой вверх-вниз.

Конечно, не нравится. Совсем. Ни капли.

Но — Эда! — не смей останавливаться!

Я со стоном выгнулся, чувствуя, как спадает напряжение и возникает взамен ощущение свободы и счастья. А после лежал, прижимаясь к прохладному телу.

Голова больше не кружилась.

 

***

Утром я проснулся от холода. Одеяло было на полу, а из открытой двери сквозило. Шут привычно сидел в моем кресле и читал свиток. Мне стало невыносимо стыдно за вчерашнее. Нужно было что-то сделать или хотя бы извиниться.

— Шут, — хрипло позвал я его.

Он посмотрел на меня, приветливо улыбнулся и сказал:

— Тебе нельзя так много пить. Вчера мне пришлось самому тащить тебя в кровать — ты так и уснул за столом.

— Вчера?

— Вчера, — подтвердил он. — Чай приготовить?

— Да… пожалуйста.

Он отложил свиток, встал и потянулся до хруста в суставах.

Я рассеянно моргнул, совершенно сбитый с толку.

Ночной Волк, мы ведь вчера с Шутом… танцевали?

Вы и сейчас танцуете.

 

 


Название: Память о грядущем

Автор: nano_belka

Бета: Aviendha

Фандом: Вселенная Элдерлингов, Сага о Живых кораблях

Размер: драббл, 785 слов

Пейринг/Персонажи: Моолкин/Сессурия

Категория: слэш

Жанр: PWP

Рейтинг: R

Краткое содержание: Насильственные способы вожака успокоить особо своенравного члена Клубка.

Примечание: Нестандартная физиология (морские змеи).

 

Густой ил покрывает дно, в нем мягко и приятно спать. Ровная тяжесть воды и собственная бестелесность. Мы предназначены.

Моолкин открыл глаза, когда в его глубокий сон прорвалось шипение.

— Сессурия, — негромко протрубил он, — смотри.

Своенравный змей, пробудившись, махнул хвостом и будто бы не обратил внимания. Шривер рядом с ними безмятежно спала.

— Возвращайся в Драгоценное, — настойчиво повторил Моолкин. — Не смей отстраняться!

Красный змей широко раскрыл пасть, демонстрируя острые зубы и набухшие мешочки с ядом.

«Не угрожай мне», — спокойно осадил его Моолкин: едва заметным поворотом головы, тонким движением гибкого тела. Сессурия неохотно присмирел.

— Ты мне надоел со своими мудростями, — прошипел он. — Оставь меня в покое. Я не хочу в Драгоценное. Я устал. Я хочу отдыхать.

— Никто из нас не отдыхает. Почему должен ты?

— Возможно, мне дороже моя жизнь, чем мутная цель Клубка.

Моолкин выдохнул немного чарующего яда с воспоминаниями, но Сессурия увернулся и в ответ выдохнул свой запас — слабый, но достаточный, чтобы бросить нахальный вызов.

Моолкин легко подхватил Сессурию и обвил его хвост своим. Красный змей попробовал вырваться, но только туже заковывал себя в объятия вожака.

— Никогда не сопротивляйся мне. Или умрешь.

Облачко яда, гораздо более мощное и яростное, вырвалось из пасти Моолкина и, рассеявшись на чешуе Сессурии, впиталось прозрачными ложными глазами.

— Будь подле меня и стань частью великого.

— Я не хочу… быть… частью, — голова Сессурии моталась из стороны в сторону, он беспорядочно раскрывал пасть, словно захлебывался.

Моолкин сильнее сжал его в объятиях, причиняя боль. Он широко раскрыл пасть и зашипел, а огромный колючий воротник поднялся высоко над его головой. Грива Сессурии тоже приподнялась, но смотрелась жалко. Острые иглы воротника Моолкина потянулись к Сессурии, неглубоко впились в его морду, обвили гриву.

Пасть Сессурии находилась почти во рту Моолкина, и тот сомкнул челюсти, прикусив и держа ее зубами. Красный змей дергался, его гибкое тело напряглось и вытянулось, хвост был обездвижен, ложные глаза мерцали, как блики солнца в воде, а настоящие закрывались, поддаваясь действию яда.

— Смотри, — приказал Моолкин и медленно двинулся вверх, по спирали кружась с обмякшим Сессурией. Разум того был затуманен и открыт, грива мерно вздымалась и опускалась, и Моолкин опустил свой воротник.

Смотри, как прекрасны мы были и будем в небе, принадлежащем только нам, в полете страсти и ничем не сдерживаемых желаний.

Они направлялись сквозь толщу воды, сквозь Доброловище, ведущий и ведомый, мудрец и ученик. Моолкин отпустил Сессурию, и когда тот, по-прежнему безмолвный, пошел ко дну, вмиг нагнал его и оплел, словно заключил в кокон. Он сделал так несколько раз, сильно сжал Сессурию в кольце своего тела, и они вынырнули, будто бы устремившись в самое небо — летать так же, как плывут.

Смотри, как мы восхваляем собственную силу и прославляем друг друга в песнях и восторженных криках. Мы свободны, мы летим, и наши сознания всегда соединены в одно.

Под луной Сессурия очнулся, но вернувшись из глубокого Драгоценного, куда его погрузил Моолкин, был полон воспоминаний и ядов. Открыв рот, он выдохнул облако яда в морду Моолкина, но вожак успел ответить, и облака смешались посередине. То было уже не соперничество и не игра. Странные смертные слуги назвали бы это просто: поцелуй.

Сессурия расцепился хвостом с Моолкином и проскользнул выше, будто обвивая его. Вожак не возражал, и Сессурия стал гибко тереться вдоль его тела, и каждый раз, как их морды встречались, выдыхались друг в друга сладкие яды и гривы поднимались одновременно.

Ложные глаза на теле Моолкина переливались и сияли, соприкасаясь с кончиком хвоста Сессурии, а когда змеиные тела переплетались до боли и треска натянутых мышц, чешуя, скользя о другую, перенимала ее цвет. В тумане яда змеи терлись мордами, и их гривы, восставая, сплетались тоже.

Сессурия ощетинился и нырнул вниз, к хвосту Моолкина, кружась, медленно обвивал его снизу вверх, касаясь чешуи острыми иглами воротника. Моолкин отзывался похожим танцем, и легкие соприкосновения прерывались яростной и крепкой хваткой.

Сессурия потянул Моолкина вниз, за собой, цепко ухватившись за его хвост. Они продолжили свой танец в Доброловище, плавая там, где когда-то летали. Воспоминания возносили их в Пустоплес, окуная в синеву дневного неба и густую темноту ночи. Глаза Сессурии заволокли туманные, сладкие мечты о будущем и прошлом; его воротник вздымался все чаще и выше, словно крылья, возносящие тело в воздух. Свобода морского течения была ветром, а вода — и небом, и землей. В своем сне будущего Сессурия резвился в Пустоплесе, величественный красный дракон, и властвовал над всеми стихиями. Его грива замерла, иглы напряглись и сплелись с воротником Моолкина, словно пальцы влюбленных смертных — так, что уже не понять, где начинается один и кончается второй. Красный змей опустил голову на спину своего вожака и застыл в ожидании.

Когда Сессурия дернулся в объятиях Моолкина и дрожь вновь вспыхнувшей и угасшей памяти прошла по его телу, Моолкин увлек их обоих в ил к спящей Шривер, выдохнул яд в последний раз и снова погрузил красного змея в Драгоценное.

— Будь подле меня, — повторил он. — Будь со мной.

Змей послушно свернулся рядом и успокоенно закрыл глаза.

 

 


Название: Сокровище

Автор: nano_belka

Бета: Aviendha

Фандом: Вселенная Элдерлингов, Сага о Живых кораблях

Размер: драббл, 772 слова

Пейринг/Персонажи: Айсфир/Тинталья

Категория: гет

Жанр: PWP

Рейтинг: R

Краткое содержание: Из жизни драконов.

Примечание: Нестандартная физиология (драконы).

 

Небо — все равно что море, только волны не соленые, а сухие, как песок. Под крыльями Тинтальи раскинулся внизу целый новый мир, ветер омывал ее, прохладой лаская блестящую чешую.

«Догони меня».

Она чувствовала себя юной, только что рожденной и задорной — сверкающее на солнце драконье дитя.

Айсфир парил позади, тоже наслаждаясь обретенной свободой. Он не спешил, благо теперь у них обоих впереди была вечность.

Тинталья ловко сделала круг, красуясь перед своим партнером, и Айсфир повел головой, показывая, что заметил ее.

«Моя».

Айсфир в одно мгновение очутился рядом с ней; к его скорости и странной для неповоротливого старого дракона четкости движений Тинталья пока не привыкла.

Мощные челюсти сомкнулись на шее, и тело Тинтальи затрепетало до самого кончика хвоста. Она не желала признавать чью-либо власть над собой, но зов Айсфира пронизывал до костей. Тинталья подумала, что подчинение, продиктованное природой, ничуть не умаляет ее звания королевы. В конце концов, поиск пищи — тоже инстинкт, а без еды любая королева исхудает и умрет.

Ей же, Тинталье, уготована иная судьба. Она должна стать еще прекраснее, еще сильнее и теперь, в паре с Айсфиром, положить начало новой эре драконов.

«Король. Твой король».

Тинталья мотнула головой, угрожающе разинув пасть, но хватка древнего дракона была стальной.

«Никто», ответила она и пронзительно взвизгнула, давая понять, что разгневана таким обращением.

Айсфир, пробудившись телом изо льда, разумом пока оставался в нем. Его мысли были отрывочными, угрожающими и острыми. Тинталье только предстояло обучить своего партнера вкрадчивой, очаровывающей речи и манерам истинных драконов, но и мириться пока с дикарской грубостью она не собиралась.

Презрение боролось в ней с желанием, и хотя оставить за спиной возбужденного черного дракона было сложно — и, в общем-то, откровенно глупо — Тинталья предпочла оторваться и улететь вперед, гневно и широко размахивая крыльями.

Я готова соединиться с ним ради потомства, с возмущением подумала она, но я королева.

«А королеву нужно добиваться».

Королева не способна растворяться в ком-то и терять себя. Она живет, чтобы ею восхищались.

Айсфир позади заворчал — хотя Тинталья рассчитывала на яростный рев — и устремился за ней.

Они рассекали небо, два новообретенных сокровища, пока неоцененных людьми; свист ветра и шум крыльев становились все громче, как в самый первый раз, когда море очевидцев внизу глазело на них с восторгом и страхом, и то было их личное море. В него хотелось окунуться с огромной высоты — и вынырнуть, держа в зубах кровавую, визжащую добычу.

Но был уговор, и было перемирие. Тинталье и Айсфиру оставалось довольствоваться животными, а иногда разбойниками и прочей швалью, которых, словно жертвоприношение, оставляли подобострастные люди. Тинталье нравилось думать о них как о жрецах, и в то же время она понимала, что для жрецов эти подлизы недостаточно умны.

Айсфир явно медлил — будь у него желание, он бы уже нагнал Тинталью и овладел ей. Но ему, похоже, доставляла удовольствие их неприхотливая игра, и драконица в глубине своей величественной души была рада, что угодила ему.

Молниеносно устремившись к реке, Айсфир вскоре вернулся с половиной туши в зубах, заглатывая ее на ходу. Тинталья восторженно смотрела на него, а затем тоже отправилась вниз. Когда Айсфир опустился рядом, вся ее морда была в крови, и на этот раз она не стала улетать. Утоленный голод пробуждает иные желания.

Айсфир потерся огромной головой о ее голову — знак расположения, одобрения, почти вопрос — и Тинталья позволила все.

Черный дракон оседлал ее с победоносным ревом, и когда он оказался внутри, Тинталье показалось, что в ней расцветает ледяное царство, что для этого она была предназначена всегда. Стало нестерпимо холодно, и вместе с тем горячая драконья кровь кипела, как вулкан. Айсфир вцепился зубами в ее холку, это было остро и больно, между чешуйками побежала драгоценная кровь. Рана зарастет, не успев открыться — еще одна метка из многих; в местах, куда попали капли крови, вырастут диковинные растения или образуется пустырь.

Айсфир накрыл Тинталью огромными крыльями, она отчаянно замахала своими, поднимая их обоих в воздух. Айсфир вцепился острыми когтями в ее бока, ускоряясь и взлетая тоже. Он словно занял собой все, целиком оказался внутри и снаружи, Тинталья чувствовала его каждой чешуйкой и была горда.

Ее спутник, ее надежда, ее будущее.

«Твой ледяной король».

Драконица не стала возражать, ветер трепал ее, и они с Айсфиром кружились в небе, как два сплавленных воедино драгоценных камня.

Тинталья не ощутила нити будущего потомства, но не успела разочароваться: когти схватили воздух, когда Айсфир вылизал нанесенные ей раны, сверкающий на солнце гребень и слегка прихватил зубами за приоткрытую пасть.

Все закончилось с его глубоким ревом, и крик Тинтальи вторил ему, словно даже их голоса слились в один. За множество лесов и рек люди, услышав это, подумали про гром и готовились к грозе, но так и не дождались ее; иные поняли, что драконы вернулись в небо и завладели им.

И только два бесценных сокровища, засыпая в густой траве невысокого холма, мечтали о просторах Кельсингры, навсегда утерянной для них.

 

 

 


Название: Неверная смерть

Автор: nano_belka

Бета: Aviendha

Фандом: Вселенная Элдерлингов, Хроники Дождевых Чащоб

Размер: драббл, 991 слово

Пейринг/Персонажи: Гест/Седрик

Категория: слэш

Жанр: PWP

Рейтинг: NC−17

Краткое содержание: Первый раз Геста и Седрика.

 

«Он подошел вплотную, и Седрик не отступил. Гест снова потянулся к Седрику, и тот не убежал. У Геста были сильные, крепкие руки».

Робин Хобб «Хранитель драконов»

 

Седрик был шокирован и испуган, но тело порой все равно что стихия — невозможно не покориться.

Привкус крови на губах, кружение снега, перерастающее в бурю, и полный яростного желания взгляд Геста — так Седрик впоследствии будет вспоминать их первый раз. Детали вскоре растворятся в памяти, останется только кровь и ярость: два слова, полностью описывающие их отношения.

Поцелуи Геста были требовательными, грубыми, но желанными, несмотря на боль. Опыт Седрика в этой области не позволял ему капризничать, да и что тут говорить: когда тебя захотел такой мужчина, как Гест, ты не заметишь плеть в его руке, а только подставишь спину.

Поначалу сопротивляясь, Седрик вскоре совсем обмяк в руках Геста, подставляясь, отдаваясь неизведанным ощущениям, о которых он так грезил. Отвечать на поцелуи оказалось нетрудно, достаточно следовать желаниям. Впрочем, Гест прекрасно делал все сам, явно показывая, кто ведет игру.

Он схватил Седрика за волосы, заставил откинуть голову — и припал губами к шее, оставляя на ней свои поцелуи-метки. Он крепко прижимал Седрика другой рукой, бедра к бедрам, настойчиво, специально, чтобы Седрик мог почувствовать возбуждение Геста и отозваться на него своим. Гест легко потерся о его пах, и Седрик окончательно сдался с позорным стоном.

Гест прошипел что-то сквозь зубы — по прошествии лет Седрик будет точно знать: то были не слова любви или страсти, а только жестокой жажды обладания, подчинения; но в те мгновения ему даже нравилось, что Гест назвал его своей шлюхой. В самом деле, ведь главное не «шлюха», а «моя».

Возиться с пуговицами Гест не собирался — рубашка просто разорвалась в его руках, обнажая тело, которое, как Седрик к своему стыду понял, уже было уверено в своих предпочтениях. Гест прижался к его губам, своей грудью к его обнаженной груди, и от прикосновения грубой ткани к коже Седрик едва не потерял рассудок. Это было дразняще, возбуждающе, и отчаянно хотелось еще.

Он выгнул спину, подставляя тело под новые поцелуи. Язык Геста скользнул по его шее, по груди, дразня и лаская затвердевшие соски, а ладонь проникла между телами и обхватила Седрика между ног. Ощущения были такими, словно кто-то дергал Седрика за нервы — он переступал с ноги на ногу, будто мог отстраниться от горячей волны удовольствия, несвязно бормотал, и подавался навстречу, и следовал безмолвным указаниям, как послушная марионетка.

Гест облизал голый живот Седрика, несколько раз обведя языком вокруг пупка — Седрик чувствовал, как напрягаются от этого мышцы спины, как он дергается, будто привязанный — и, сжав ладонями его бедра, принялся настойчиво ласкать через ткань возбужденный член. Он был умелым в таких делах, и уже через несколько мгновений Седрик запустил пальцы в его волосы, умоляя позволить освободиться от одежды — желание прикосновения, не сдерживаемого ничем, было острым до боли. Вместо ответа Гест укусил его — не сильно, но ощутимо, и больше Седрик не решался просить.

Он хотел раздеть Геста, ощутить, как горяча под одеждой его кожа. Гест благосклонно разрешил это, и Седрик целовал его везде, где ткань обнажала тело. Он чувствовал себя неумелым, но был ведом сильным и неожиданным чувством и потому не останавливался. Ему удалось сорвать стон Геста, случайно оцарапав его спину, и затем еще один — когда осмелился расстегнуть брюки и коснуться рукой напряженной плоти. Его словно пронзило насквозь, когда он ощутил дрожь Геста, и затем — свою собственную.

О таких откровенных ласках Седрик, бывало, грезил во сне и очень редко — наяву, достаточно слабо представляя себе, каково это на самом деле. Оказалось, что от запаха желания теряешь голову так легко, словно землю выбили из-под ног; что твое тело может быть крепко связано с чьими-то чувствами — и когда слышишь стон, для тебя нет ничего важнее и слаще.

Гест ласкал Седрика так, будто знал его всю жизнь, но и сам Седрик доставлял ему удовольствие, как давний и умелый любовник.

Это было удивительно, да что там — просто восторг, и лишь спустя годы унижений Седрик, возвращаясь к воспоминаниям, разделял то первое, чистое восхищение как единственное возможное для них. Так следовало начать — и тут же прекратить, тогда эта ночь стала бы совершенством.

Но Седрик был юн и влюблен, его тело, освобожденное ласками и вниманием, желало большего, и потому каждое новое прикосновение становилось новым звеном в его цепи.

Гест направлял его, раззадоривал и останавливал, безжалостно, но и трепетно. Он дотрагивался до Седрика жадно, но нежность в этих касаниях тоже была до дрожи ощутима.

Гест опрокинул его на спину, медленно раздел, намеренно дразня поглаживаниями и поцелуями. Седрик не заметил, как оказался полностью обнажен перед ним, но для смущения не нашлось места и желания. Рев ветра нарастал, но горячая кровь не позволяла замерзнуть, и каждый холодный порыв был все равно что сотня сладостных укусов. Руки Геста и сам он словно слились с природной силой, и Седрик уже не понимал, кому он отдается на самом деле.

После долгих поцелуев в губы Гест продолжил свои мучительные ласки, истязая тело Седрика губами, пальцами и языком.

Седрик настолько потерялся в этих ласках, что от неожиданной, шокирующей вспышки новых ощущений укусил Геста за запястье. Гест дал ему легкую пощечину, но это была не злость, а еще один способ усилить удовольствие.

Седрик выгнулся навстречу его пальцам, задевающим внутри источник острого наслаждения, и кажется, о чем-то просил, чего-то страстно хотел. Гест в ту первую ночь не исполнил его просьб — он ограничился дразнящими, щекотными касаниями. Ощутив вплотную к себе его твердый, горячий член, Седрик едва не сошел с ума от непривычного, странного желания единения. Он просил об этом, даже умолял, возможно. Но Гест продолжал тереться о него, рукой лаская член, и когда Седрик с протяжным стоном излился в его ладонь, Гест облизал пальцы, словно то была непередаваемая сладость, и после поцеловал Седрика в губы.

Их ласки прекратились только на время, возобновляясь снова до самого утра. Спина Седрика была исколота и исцарапана, он чувствовал себя так, словно с него содрали всю кожу, обнажив нервы, и малейший импульс просто спалит его дотла.

Гест Финбок умел держать на коротком поводке, этот талантливый торговец из Удачного, красивый лжец, искусный знаток душевных пыток. Расставаться с ним все равно что умирать. Седрик долго ценил такую смерть, не зная, что она ничем не лучше настоящей.

 

 

 


Название: Польза

Автор: Мириамель

Бета: Aviendha

Фандом: Вселенная Элдерлингов, Хроники Дождевых Чащоб

Пейринг: Калсидиец (лорд Дарген)/Гест

Категория: слэш

Размер: драббл, 355 слов

Жанр: PWP, ангст

Рейтинг: NC−17

Краткое содержание: «Хочешь жить — будь полезным».

Предупреждение: Спойлеры к «Blood of Dragons».

 

— Хочешь жить — будь полезным.

Гест Финбок, вольный торговец Удачного, жить очень хочет. Он плывёт вверх по Дождевой Реке на корабле, полном калсидийцев — охотников за драконьей плотью — и таких же пленников, как он сам. Заложников достаточно и без него, и для того, чтобы заслужить жизнь, приходится постараться.

Полгода назад Гест презрительно скривился бы при виде яркого безвкусного кафтана, а сейчас поднимает его с пола, расправляет складки и вешает на спинку стула.

Месяц назад Гест был уверен, что вот-вот разрешит временные трудности с настырным Даргеном, а сейчас счищает с сапог хозяина засохшую рвоту кого-то из калсидийцев.

Неделю назад он считал себя обычным слугой, а сейчас ведёт пьяного Даргена в каюту. Качается палуба, шатается Дарген, висит на плече и обдаёт жарким чесночным дыханием.

— Остановись, — приказывает он. Остановившись у палубы, он пытается помочиться, но для того, чтобы устоять, ему нужно держаться за фальшборт, а для того, чтобы развязать штаны, требуются обе руки.

Гест хочет жить и потому не ждёт приказа. Он ловко расстёгивает калсидийцу ремень — о, он отлично умеет управляться с мужскими ремнями — и достаёт вялый член. Звенит струя. Дагон мочится долго, покряхтывая от удовольствия. Гест не смотрит ему в лицо, но боковым зрением замечает ухмылку.

— Нравится? Никогда не держал такого в руках, а?

Струя иссякает. Гест хочет жить и потому не ждёт приказа. Он опускается на колени, слизывает повисшую каплю и вбирает в рот головку. Вода Дождевой Реки разъедает кожу, ею нельзя мыться, но Гест не уверен, что будь вокруг чистейшая вода, Дарген часто вспоминал бы о ванне.

Калсидиец пьян, и Гесту приходится долго трудиться прежде, чем член напрягается. Он помогает рукой, обхватывая основание, и думает о том, что у Даргена вовсе не такой уж большой член. Во всякой случае, куда меньше, чем его самомнение. Эта мысль помогает смириться с вонью мочи, несвежего белья и застарелого пота.

Гест едва успевает задержать дыхание, когда Дарген хватает его за волосы и засовывает член на всю длину. Глотку склеивает липким семенем, но Гест хочет жить и глотает всё, не закашлявшись.

— Хороший раб, — смеётся Дарген. Таким тоном хвалят послушного пса. — Может быть, я возьму тебя в Калсиду.

Они не знают, что не пройдёт и месяца, как оба окончат жизни в драконьих желудках.

 

 

 


Название: Помощь Синтары

Автор: Мириамель

Бета: Aviendha

Фандом: Вселенная Элдерлингов, Хроники Дождевых Чащоб

Пейринг/ персонажи: Тимара, Карсон/Седрик

Категория: слэш

Размер: драббл, 998 слов

Жанр: PWP

Рейтинг: NC−17

Краткое содержание: Таким, как Тимара, запрещено размножаться — об этом ей твердили с детства. Но подростковые гормоны дают о себе знать.

Примечание: вуайеризм

 

Тимаре повезло: удалось подстрелить оленя ещё до полудня. Разделывая тушу, она жалела, что Синтаре не пробраться между частыми стволами и не съесть добычу прямо здесь. «Взялась мечтать — мечтай, чтобы Синтара научилась летать и охотилась сама».

Взвалив на плечи заднюю ногу, она побрела к лагерю. За время пути она привыкла переносить тяжёлую добычу, научилась лавировать между кустами, не цепляясь. Кожа на плечах загрубела, ремни больше не натирали. Дорога не казалась трудной, и мысли Тимары поплыли. Кого попросить о помощи? С кем поделиться мясом?

Татс — самый очевидный вариант. Несколько недель назад ей в голову бы не пришло рассматривать другие возможности. Но сейчас, когда она узнала, что объятия и поцелуи только разжигают страсть, ей не хотелось оставаться с ним наедине. Тимара прекрасно знала, что стоит им отойти от лагеря, как Татс начнёт мягкое наступление. Нет уж, спасибо. Достаточно тяжело было бороться с собой, чтобы сопротивляться ещё и ему. Она могла не устоять, и эта ошибка могла дорого обойтись.

Тимаре нельзя заводить детей. Она появилась на свет уродом с чешуйками, которые в норме должны пробиваться не раньше десяти лет. Кто знает, какое чудовище она способна породить? И неясно, что хуже: выкидыш или жизнеспособный урод.

Нет, Татса звать не нужно.

Следом на ум пришёл Рапскаль. Не прошло и недели с того момента, когда Тимара узнала, что он жив. При одной мысли о нём сердце начинала часто и радостно биться. Рапскаль был героем. Когда вечерами хранители сидели вокруг костра, он рассказывал о приключениях, пережитых вместе с Хеби. Тимара смотрела на отблески пламени, отражавшиеся в алой чешуе на его лице, и думала о том, каким же красивым он стал с того момента, когда покинул Кассарик.

Тебе обязательно так подробно и так громко мусолить эту тему?

Я думаю, как принести тебе мясо!

Нет, ты думаешь не об этом.

И драконица закрыла сознание от Тимары.

Алум — вот кто помог принести мясо. Его Урбуку сегодня удалось поймать огромную рыбину в дополнении к положенной всем драконам порции, поэтому Алум удовольствовался головой и передними ногами оленя. Синтара проглатывала куски мяса по мере того, как Тимара приносила их из леса, и хотела всё больше. Но драконица была голодна всегда, а Тимара знала, что сегодня Синтара получила куда больше мяса, чем вчера и позавчера.

От оленя осталось лишь пятно крови. Солнце клонилось к горизонту. Вернулись прочие охотники. Больше всех повезло Карсону — ему удалось найти пару речных свиней совсем рядом с рекой, и Плевок уснул там же, где ел.

Получив свою порцию запечённой на вертеле рыбы, Тимара устроилась у костра. Пока она, обжигаясь, ловила языком срывающиеся капли жира, ей удавалось не думать о своих метаниях. Только облизав пальцы и бросив в костёр ветку, на которую была насажена рыба, она подняла глаза на Рапскаля, сегодня удивительно молчаливого. Он вырезал что-то из куска дерева, не слишком умело, так что нож с грубой рукояткой то и дело срывался, грозя обрезать пальцы. Тимара наблюдала за ним как заворожённая и далеко не сразу заметила, какими глазами смотрит на неё Татс. Она поняла, что для него не осталось незамеченным, как она пялилась на Рапскаля. Если бы не слой чешуи, покрывавший её лицо, Тимара бы покраснела.

Я хочу есть.

Я знаю, Синтара. Ты всегда хочешь есть, — устало ответила Тимара.

Вот именно! — вспылила Синтара и продолжила спокойнее: — В двухстах шагах ниже по течению на самом берегу стоит огромное дерево. Его корни омывает вода, в них застряла большая куча плавника. В ней запуталась речная свинья. Не слишком жирная, но лучше, чем ничего.

Откуда ты знаешь?

Эмоции, донесшиеся от Синтары, больше всего напоминали фырканье. Она не сочла нужным ответить и сказала только: — Поспеши, пока другие драконы не послали за ней своих хранителей.

Тимара нехотя встала. Не то чтобы она очень устала, ей выпадали деньки и потяжелей. Да и отвлечься от мыслей было приятно. Не прошло и нескольких минут, как идея добыть свинью показалась ей более чем привлекательной. Проклятые драконы с их чарами.

Смеркалось, и деревья сливались в тёмную массу, но видимость на берегу пока оставалась хорошей. Тимара прислушивалась, полагая, что застрявшая свинья будет производить много шума.

До дерева с корнями в воде Тимара не дошла. Её отвлёк приглушённый мужской стон, тут же отозвавшийся в низу живота и заставивший забыть об охоте. «Я не должна смотреть», — сказала себе Тимара. Ей было достаточно того раза, когда она застала Грефта и Джерд в объятиях друг друга. Но не смогла остановиться — её неудержимо влекло вперёд. Тщательно следя за тем, чтобы оставаться незамеченной, она выглянула из-за куста.

Карсон полулежал, откинувшись на выпирающий из земли корень. Он был полностью одет, только из расстёгнутых штанов торчал толстый член, наполовину скрытый во рту склонившегося Седрика. Тимара едва подавила возглас удивления, смотря, как раскрасневшиеся губы скользят вдоль ствола, блестящего от слюны. Седрик ритмично двигал головой, одной рукой опираясь о землю, второй придерживая член. Карсон запустил руки ему в волосы и не шевелился, если не считать грудной клетки, поднимающейся и опадающей в такт частому глубокому дыханию. Тимара заметила зажмуренные глаза и закушенную губу и снова сосредоточилась на завораживающем движении рта Седрика. На мгновение он выпустил член, чтобы облизать красную головку, а затем заглотил снова, почти до основания. Тимара едва справлялась с пожирающим её желанием. Карсон выгнулся и застонал, и из её глаз едва не брызнули слёзы. Когда Седрик принялся неторопливо вылизывать начавший опадать член, она бросилась прочь и бежала до тех пор, пока перед глазами не закружили красные точки.

Она рухнула на колени, схватившись за бок. Ей потребовалось изрядное количество времени, чтобы отдышаться, но вместе с тем пришла и ясность мыслей. Ей нетрудно было догадаться, что всё подстроила Синтара: той и прежде приходилось устраивать Тимаре «неожиданное» зрелище. Показав любовные игры Грефта и Джерд, Синтара надеялась, что Тимара последует их примеру, заведёт любовника и прекратит тревожить драконицу беспокойными мыслями и сладкими снами.

Чего же Синтара хотела теперь? Тимара расхохоталась, запрокинув голову. Страх беременности — вот что заставляло её обрубать все попытки Татса и Рапскаля заполучить её. Что ж, теперь она знала, как утолить плотское желание и при этом не думать о возможности зачатия.

Вот, значит, какую свинью ты мне подложила, — мысленно хихикнула она.

Драконы не занимаются такими глупостями, — раздались в ответ самодовольные мысли Синтары. — Но, может быть, ты кое-чему научишься и прекратишь досаждать своими страстями.

 

 

 


Название: Способ летать

Автор: Aviendha

Бета: Мириамель

Размер: драббл, 627 слов

Фандом: Вселенная Элдерлингов, Хроники Дождевых Чащоб

Пейринг/Персонажи: Карсон/Седрик, намёк на Релпда/Синтара

Категория: слэш, фэмслэш

Жанр: романтика

Рейтинг: R

Примечания: 1) в каноне драконы — высшие, разумные существа, поэтому о зоофилии речь не идёт;

2) драконы называют самок королевами;

3) предыстория для тех, кто не в курсе канона: после катаклизма сумело закуклиться ничтожно малое количество змей, вышло из коконов драконов и того меньше. Все они оказались больными и увечными, большинство погибло, а оставшиеся отправились в поиски древнего драконьего города. Во время путешествия одна драконица научилась летать, позже к ней присоединилась другая. На момент повествования остальные драконы летать ещё не могут.

 

Садящееся солнце золотило реку, Релпда щурилась от удовольствия, ловя последние тёплые лучи. Её желудок был полон, трава подле неё блестела от крови сегодняшнего ужина. Сегодня Синтаре и Хеби удалось выгнать на них целое стадо каких-то горных животных. Релпда не запомнила их названия, но хорошо запомнила запах и вкус. Ничего, скоро она тоже станет на крыло и будет охотиться самостоятельно — её мышцы были почти готовы, она чувствовала, как за последние дни они налились силой. Успех Синтары придал энтузиазма и её, Релпды, тренировкам. Да, скоро она сможет охотиться. И спариваться. О, да!

Она потянулась мыслями к своему хранителю. Так и есть: Седрик сейчас находился в горячих объятиях охотника Карсона, хранителя Плевка. Плевок никогда не обращал внимания на игры людей, его это не интересовало. Релпда думала, что никого из драконов это не интересовало в принципе, пока не подслушала разговор Синтары с Тимарой. Что ж, Синтара понимала в этом толк. Релпда была уверена, что та с удовольствием бы подглядывала за любовными утехами Тимары, только гордая хранительница до сих пор не давала Синтаре такой возможности. Релпда втайне гордилась, что у неё-то такая возможность есть. Она покинула место трапезы и отправилась в своё «стойло», где с удобством улеглась, зарывшись в тёплую солому, и погрузилась в ощущения своего хранителя.

Ладони Карсона оглаживали плечи, а губы скользили, лаская кожу поцелуями, от виска, ниже, к краешку рта, затем на краткий миг завладели губами Седрика и тут же ускользнули, оставив тень неудовлетворённости, чтобы снова прикоснуться к тонкой и чувствительной коже шеи, распаляя желание. С одной стороны, Седрику хотелось, чтобы Карсон быстрее взял его и довёл до разрядки, с другой — долгая игра обещала более сильное удовольствие, поэтому Седрик не торопил своего партнёра.

Когда губы коснулись соска, Седрик не удержал шумного выдоха и попытался отодвинуться — это место было у него слишком чувствительным, ласка казалась совершенно нестерпимой. Он скорее почувствовал, нежели увидел, что Карсон улыбается, уже привычный к такой реакции.

Релпда вздрогнула вместе с Седриком. У драконов нет сосков, какая жалость. Она представила, будто бы у неё появились очень чувствительные места на груди — такие же, как на затылке и холке. И как Синтара касается их своим раздвоенным языком… Ох, почему Синтара? Но, увы, никого из других драконов Релпда не могла бы представить выражающим страсть через нежность, а не через дикую схватку.

Пока она мечтала, люди начали вовсю совокупляться. И хотя это выглядело более агрессивно, чем предшествующие ласки, Релпда прекрасно чувствовала, что всё происходит более чем мирно и приятно. Член охотника был толстоват для такого рода утехи, но Седрик давно привык, его организм подстроился — а до этого Карсон всегда был с ним крайне аккуратным. Сейчас Седрик стонал и извивался, потому что член Карсона попадал точно в цель: в самое чувствительное место, и от этого Седрику — а вместе с ним и Релпде — казалось, что вся его плоть начинает гореть. Ощущение понемногу заполонило всё тело, а потом Релпда почувствовала, как на член её хранителя легла ладонь его партнёра, и Седрика накрыл пик наслаждения, словно выплёскивающаяся волна энергии из каждой клеточки тела. Эта волна подняла и закружила Седрика… Релпду… и отправила в полёт.

Она приходила в себя, часто дыша, постепенно различая звуки подкравшейся ночи и разнообразные запахи пристанища драконов и людей, от которых до этого полностью сумела отрешиться. Что ж, она ещё научится летать по-настоящему, хотя этот способ не хуже. И, может быть, Синтара охотнее составит компанию ей, чем Хеби, ведь у неё — у Релпды — есть, чему поучиться. Необязательно всегда терпеть грубые заигрывания Сестикана или Ранкулоса, более достойные, но всё равно чересчур властные — Меркора, и уж тем более опасные для шкуры ухаживания Кало. Две королевы смогут намного приятнее провести время — в промежутках между обязанностями по восстановлению своего рода, конечно.

Релпда в последний раз коснулась разума своего хранителя — он отдыхал в объятиях охотника — повозилась немного в соломе, укладываясь удобнее, и задремала. И снилось ей бескрайнее синее небо и две драконицы, которые учили друг друга летать.

 

 

 


Название: Укоренюсь на кладбище

Автор: Aviendha

Бета: Мириамель

Размер: драббл, 517 слов

Фандом: Сын Солдата

Пейринг/Персонажи: Невар Бурвиль/ОЖП

Категория: гет

Жанр: ангст, PWP, психоделика

Рейтинг: NC-17

Примечание: m!overweight, элементы дендрофилии.

Предупреждение: смерть персонажа

 

Смотритель кладбища, насколько ей было известно, иногда приезжал в Геттис за продуктами и зерном. Она увидела его впервые незадолго до того, как слегла от спекской чумы. Его тучное тело едва помещалось на козлах убогого фургона, тащившегося за конём, таким же огромным, как его хозяин. Она не могла отвести глаз от колыхавшихся складок плоти и разобрать возникшего чувства. Смесь брезгливости и болезненной притягательности, от которой невозможно избавиться. Она не могла перестать думать о кладбищенском стороже. Вот и сейчас его лицо плыло в её сознании, почти осязаемое.

 

***

Она стояла перед ним, не в силах отвести взгляд. Он протянул руку, приглашая подойти ближе. Она несмело коснулась пухлых пальцев. Мягких. И горячих. Осмелев, она шагнула вперёд.

И утонула в жаркой плоти, задыхаясь, когда его руки сомкнулись вокруг её талии. Головокружение — это он опрокинул её на спину. Она не поняла, куда он её положил — на кровать, на стол или прямо на траву перед своей сторожкой, да это было и не важно. Странно, но она не испытывала ни испуга, ни отвращения, а лишь тёмный восторг, когда вся его плоть опустилась на неё и закрыла собою мир. Он был тяжёлым и невообразимо горячим, её лоб покрылся испариной, стало невозможно дышать. Он проник в неё так глубоко, как только можно, и даже глубже, когда начал мерно толкаться внутрь. То ли от возбуждения, то ли от напряжения её стало потряхивать.

Капли пота катились по её лицу и терялись где-то между их тел — живая влага. Это была нескончаемая пытка: он двигался, она двигалась, и всё вокруг двигалось вместе с ними. Она почти приблизилась к краю и даже не вскрикнула, когда из его пальцев поползли гибкие побеги, оплетая её, вжимаясь крепче, врастая в неё. Она чувствовала, как внутри её живота тоже набухает нечто. Почка. А может быть, не одна. Побег щемился сквозь туго натянутую плоть, прорастал, находя едва заметные расщелины. Ей казалось, он разрывает её изнутри, прорастая в живот, в грудь. Наверное, так и было. Но ожидаемая боль не приходила. Наоборот, возбуждение усиливалось. Она была уже на грани срыва и крупно дрожала, когда побег внутри пророс к её сердцу и защемил его, словно в тиски. Невообразимая сладость вспыхнула, сжигая и тело, и остатки сознания.

 

***

Неяркая лампа едва освещала помещение городского лазарета. Двое: высокий старик с тусклыми глазами и мужчина средних лет, оба страшно худые, с измождёнными лицами, — склонились над женщиной, в горячечном бреду метавшейся на кровати. Её тёмные волосы спутались, желтоватая кожа обтянула острые скулы, под глазами цвели синяки, а губы обнесло белёсым налётом.

— Я укоренюсь на кладбище, — внезапно отчётливо сказала она, не приходя в себя.

Младший мужчина заплакал.

— Милая, ты не умрёшь! Ещё рано думать о похоронах. Ты поправишься, обязательно! — И повысил голос: — Доктор! Где доктор?

Старший слегка сжал его плечо в попытке то ли успокоить, то ли утешить. Подошла медсестра, сняла со лба женщины тряпицу, обмакнула в рядом стоявшую миску с разведённым уксусом, слегка отжала и приложила обратно. Потом покачала головой.

Женщина вдруг широко распахнула глаза, издала протяжный стон и забилась в конвульсиях.

Когда всё кончилось, старик в молчаливом утешении положил руку на склонённую к постели голову вдовца, который вцепился в плечи женщины и рыдал, уже не сдерживаясь.

На лице покойной цвела блаженная улыбка.

 

 

 


Название: Магия

Автор: Мириамель

Бета: Aviendha

Фандом: Сын Солдата

Пейринг/персонажи: ОМП, ОЖП, мальчик-солдат

Категория: гет

Размер: драббл, 496 слов

Жанр: PWP

Рейтинг: R

Примечание: stuffing, force-feeding

 

У мальчика-солдата впереди столько времени, сколько проживёт его дерево-каембра. Века? Тысячелетия? Он ещё не знает.

Он любит древесного стража и готов дни напролёт проводить в её объятиях. Занятия любовью перемежаются уроками. Она учит направлять рост корней, показывает, как заходить по возможности дальше от их кончиков, и объясняет, как разговаривать с другими Великими.

Грань между сном и явью, между прошлым и настоящим, между своей жизнью и чужой стирается.

Он скучает по магии. Невар никогда не давал всласть ей пользоваться, а сейчас мальчик-солдат не может припасть к её источнику. Всё, что ему остаётся — это с вожделением смотреть на зреющие ягоды, на усеявшие стволы грибы и закрывать глаза, засыпая.

Иногда рядом с ним оказывается Оликея. Она по обыкновению сердится, и задобрить её можно, только поглощая всё больше еды и напитываясь её магией. Корзины одна за другой пустеют, но во сне их количество никогда не иссякает. Оликея поглаживает его по раздувающемуся животу и улыбается. Когда кожа натягивается, как на барабане, и едва прогибается под её прикосновениями, она укладывает его на спину и усаживается сверху. Он кладёт ладони на её мускулистые бёдра и закрывает глаза. Ей хватит силы, чтобы скакать на нём, пока оба дойдут до полного изнеможения.

Чаще рядом с ним оказываются незнакомые кормилицы, и тогда мальчик-солдат понимает, что попал в чужие воспоминания. Кто-то из Великих превосходит его размерами и мощью, кто-то оказывается слабее. У кого-то проблемы с пищеварением, и ему приходится тратить украдкой магию, чтобы успокоить распирающий от газа кишечник. Этот так никогда и не узнал по-настоящему великой силы.

Иногда он оказывается на стычке между двумя Великими. Точнее, их кормилицами, ведь все знают, кто обладает властью на самом деле. Заклятые врагини, они смеряют друг друга жгучими взглядами. Каждая уверена, что её Великий сильнее, и обе готовы доказать это, продемонстрировав, что он может съесть больше соперника. Тело наливается тяжестью, а магия покалывает кончики пальцев. Когда живот переполняется так, что больно наклоняться к столу, кормилица становится рядом и подаёт кушанья. Сегодня она постаралась: еда тает во рту, сводя с ума неуловимыми оттенками вкуса. Аромат кружит голову, и хочется есть ещё и ещё. Становится трудно дышать. Кормилица мило улыбается и втирает в растянутую кожу прохладное масло. Умелые ладони осторожно массируют готовый вот-вот лопнуть живот, и тупая боль отступает. Он рыгает и стонет от облегчения, но когда приоткрывает глаза, видит очередной кусок пирога. Он просит о передышке, но глаза кормилицы вспыхивают яростью, а зубы обнажаются в оскале. Он не привык ей перечить и открывает рот. Каждый кусок грозит стать последним, желудок трещит от напряжения, чувство растянутости перерастает в резкую боль. Когда рядом раздаётся треск, он сперва не придаёт этому значения. Только когда кормилица не подносит ему новую порцию пищи, он открывает глаза и смотрит на соперника. Тот сидит, откинувшись на спину, а из его треснувшего нутра лезут, словно живые, блестящие кишки. Ещё живой, он пытается запихнуть их обратно, но кажется невероятным, что всё это могло поместиться у него в животе. Кормилица целует победителя в губы, и её лицо светится торжеством.

Просыпаясь, мальчик солдат с грустью смотрит на зреющие ягоды и усеявшие стволы грибы.

 

 


3.3 Мини

Название: Осколки витражей

Автор: nano_belka

Бета: Aviendha

Канон: вселенная Элдерлингов, «Сага о Живых кораблях»

Размер: мини, 1451 слово

Пейринг/Персонажи: Кеннит/Этта, косвенно Кеннит/Уинтроу

Категория: гет, слабые элементы слэша

Жанр: ангст, PWP

Рейтинг: R

Краткое содержание: О том, как Проказница-Молния провоцирует Кеннита на откровенность и что из этого получается.

 

Вечерняя прохлада на баке была самим благословением. Волосы Проказницы развевались на ветру, парус хлопал, и сам воздух будто бы указывал, что путь выбран верный. Кеннит позволил себе немного расслабиться. Он наслаждался мгновениями такого одиночества и ощущением власти, когда не просто твоя рука ведёт корабль, но твой разум оказался достаточно острым, чтобы корабль сам захотел подчиниться.

Проказница почувствовала его настроение и тут же отозвалась. Приняв свою драконью сущность, она стала несноснее и умней, но тем азартнее было желание покорить её. Кенниту теперь приходилось тщательно выбирать слова и даже мысли.

— Ты думаешь, что поработил меня? — спросила она, и в её голосе звучала насмешка.

— Ни в коем случае, — сказал Кеннит. — Но я бы не был пиратом, если бы не хотел укротить самую своенравную красавицу.

Губы Проказницы растянулись в самодовольной улыбке.

— Ты льстец. Но мне это нравится.

Она извернулась, чтобы взглянуть Кенниту в глаза. Её собственные поменяли цвет на глубокий зелёный и непристойно сверкали, очаровывая. Несмотря ни на что, Проказница была женщиной, как и Молния, и внимание Кеннита будоражило их обеих.

— Где твоя королева?

Кеннита раздражала безоговорочная уверенность Молнии в женском превосходстве, и хотя он старался скрывать это, получалось не всегда.

— Я разговариваю с ней.

— О, перестань, ты не настолько груб, чтобы скатываться до дешёвой лести! — фыркнула Проказница. Прямота Молнии придавала ей особый шарм. — Я имею в виду ту, с которой ты делишь постель.

— Вероятно, именно там она сейчас ждёт меня, — вежливо ответил Кеннит и мимолётно подумал, что так оно, должно быть, и есть.

Изваяние отвернулось, и его взгляд теперь блуждал по своим неизведанным владениям. С таким убеждением в собственной непревзойдённости любой пират, наделённый разумом, мог бы присвоить самые дорогие сокровища.

— Не могу сказать, что завидую ей, — заявила Проказница. — С тобой она теряет свою королевскую природу.

— Не похоже, чтобы ей от этого было плохо, — заметил Кеннит.

Раздался резкий всплеск, словно усеянный шипами хвост хлестнул по воде.

— Мужчины! Вы непозволительно долго властвуете над женщинами, и от этого портится ваш характер. И ваше мясо, — в голосе корабля прозвучали хищные нотки, даже палуба под ногами Кеннита мелко задрожала, но напугать его было не так просто.

— Женщинам нравится испорченное мясо, они бросаются на него, как безумные, и чем оно испорченнее, тем яростнее их страсть. Разве не так, моя королева? — нежно спросил Кеннит.

Проказница одобрительно хмыкнула.

— Вот причина, по которой я ещё не уничтожила тебя, Кеннит Ладлак. Твой нахальный ум и дерзкий язык. Жаль, я не смогу узнать, насколько он в действительности дерзок. Впрочем, как и тот, на ком бы тебе хотелось опробовать его остроту.

— О чём ты говоришь, моя прекрасная? — холодно осведомился Кеннит.

Изваяние дёрнуло точёным плечиком и сложило руки на груди.

— Я же всё о тебе знаю, и твои тайны для меня как морские воды, я рассекаю их и оставляю позади. О, мой сладкоголосый пират, ты не столь скрытен, как думаешь. Мне известно твоё прошлое и желанное будущее тоже. Ты на баке собственного живого корабля, ты дышишь свободой и богатством, по правую руку — Этта, поскольку глупо отправлять её от себя, а по левую — Уинтроу, ведь так же глупо было бы отдать его кому-то ещё, не так ли?

Кеннит убрал руки с бортика и отстранился, но укрыться от корабля на корабле невозможно.

— Будет проще, если ты признаешься погромче, — ехидно продолжала Проказница. Кеннит представлял, как изумрудно горят её глаза и сверкают в хищной улыбке острые зубы. — Ведь не всё потеряно! Я слукавлю, если скажу, что мальчишка будет возражать — о, нет! Он тебя ждёт, восхищается, следует за тобой и пока ещё податлив, как морской песок. Ты сумеешь сформировать то, что нужно, и завершить свой цикл, только не так болезненно, как это сделали с тобой. Но моему пирату следует поторопиться, ведь в отличие от него мальчик тяготеет к любви королев, а не королей.

Кеннит развернулся и покинул палубу быстрым, насколько позволяла одна нога, шагом, и вдогонку звучал демонический смех Проказницы, словно подталкивая в спину и издеваясь.

Иногда сбежать с поля боя — не поражение, а вынужденная мера.

 

***

Этта ждала в каюте, в руках у неё переливался ворох ткани. Она встала, когда Кеннит вошёл; стройная, раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами — Этта была очаровательна, и в то мгновение Кеннит не жалел, что оставил её рядом с собой.

— Я сшила ещё одну рубашку, — сказала она и улыбнулась. — Думаю, тебе понравится.

Кеннит подошёл к ней вплотную, и Этта замолчала. Его гнев требовал немедленного выхода. Он дёрнул Этту к себе, и шитьё выпало из её рук, а сама она прижалась к Кенниту, желая его жестокости, неистовства и всего, что он захочет дать.

Это раздражало. Ладони Кеннита заскользили по спине Этты, остановились на груди, спустились к бёдрам. Она дрожала, отзываясь на каждое прикосновение, и её гибкое тело было идеальным для женщины. Плечи округлые, грудь, несмотря на худобу, упругая, и все эти приятные формы под ладонью сейчас превратились в недостаток.

Уинтроу юн и притягателен, он достаточно унижен судьбой, чтобы опираться на свою силу, в нём много нерастраченного жара, и он горит, как полуденное солнце.

Кеннит жёстко взял Этту за затылок, притянул к себе и поцеловал — грубо и глубоко, не сдерживая похоти, ощущая на языке соль и мёд, но не тот пряный вкус, которым в его представлении был наполнен Уинтроу.

Платье, в которое Этта облачилась ради Кеннита, шурша упало к её ногам. Для них обоих в этих особых звуках срываемой, снимаемой одежды было предвкушение ещё более жаркой страсти.

Глядя на то, как Уинтроу выполняет работы на корабле, на его покорность, но и достоинство, Кеннит жаждал заглянуть в его душу глубже, выудить из неё все секреты, взять их себе — и вскрыть Уинтроу, словно бочонок с элем, и наслаждаться тем, как льётся его дух прямо в раскрытые ладони.

Этта запрокинула голову, и Кеннит принялся покрывать поцелуями её шею, пока руки попеременно ласкали грудь и дразня оглаживали бёдра. Этта застонала и прижалась к нему, направляя, желая, но Кеннит любил медлить. На короткое мгновение он представил, что стоны издаёт не Этта, их звучание более хриплое, гортанное, и гибкое тело под его руками и языком принадлежит не ей, и оно всё равно что сундук с сокровищами, которые ещё предстоит отыскать. От этой мысли Кеннита бросило в жар. Его пальцы скользнули в горячую глубину Этты, к скрытым тайнам, доступным только ему.

Мальчишка однажды собрал его из частей, слишком похожий, такой же замутнённый витраж. Он не испугался этого сходства, а плакал от сострадания к ним обоим. Пропащие должны держаться друг друга, чтобы выжить.

Дыхание Этты сбилось, влажные пряди колечками прилипли ко лбу; она выглядела так развратно и вместе с тем мило, словно никогда не была шлюхой и не знала наслаждения.

Кеннит опустился на колени, и место пальцев заняли губы и язык. Этта была терпкой, солёной и острой одновременно, как самая её суть, но то был не желанный пряный вкус.

Кожа Уинтроу впитала морскую соль долгих часов путешествий, терпкое ощущение переменчивого ветра, огонь полуденного солнца всех дней, проведённых на корабле, и густую смоляную темноту ночей, и даже его, Кеннита, кровь и запах. Поцеловать его — всё равно что вобрать в себя собственный мир.

Когда Кеннит отстранился, Этту можно было пить. Он поцеловал её в губы, подтолкнул к постели, и когда она упала на подушки, перевернул, чтобы не видеть лица. Его вторжение было желанным и приятным для неё, а хотелось слышать крик боли, унижения, слабости; страсти, порочной и необходимой.

Тело мальчика изломано судьбой, но сейчас оно выправляется: распрямляется спина, расслабляются вечно нагруженные плечи жреца и нелюбимого сына, четырёхпалая рука обретает покой в своём увечье и больше не ищет утерянного, хватаясь за воздух.

Кеннит закрыл глаза; его движения были медленными и мучительными, сладость сменялась болезненным напряжением, и всё происходило идеально, только невозможно было сгрести в кулак длинные волосы, прижать спиной к себе, коснуться языком клейма татуировки на щеке, потерять рассудок от затуманенного взгляда, от пальцев, исследующих красоту и уродство, ими же залатанное. Невозможно слиться с кем-то более искренним, сильным духом и способным любить. С кем-то, кто ответит на удар, но и залижет нанесённые раны. С кем-то совершенным.

Сознание Уинтроу подобно морскому змею: оно таится глубоко под водой, чтобы однажды вынырнуть и показаться во всём своём великолепии, стать чем-то прекрасным и иным. Сознание Уинтроу едва ли можно отделить от его чувств, но путь к цельности долог и скучен для настоящей морской души пирата.

Разочарование Кеннита оказалось слишком велико, и, несмотря на разрядку, он практически ничего не почувствовал. Перекатившись на спину, он закинул руки за голову. Этта, умиротворённо вздохнув, пристроилась рядом — восхитительно утомлённая, цветущая, живая. Кенниту захотелось отстраниться от неё, но он сдержался. К счастью, Этта не стала лезть с разговорами, а тихо уснула на плече, породив новую волну фантазий о том, кто бы мог быть на её месте.

— Ну что, доволен? — устало спросил талисман, маленькая копия владельца. — И чего ты добился?

— Я выброшу тебя за борт, — спокойно отозвался Кеннит. — Если не заткнёшься.

Талисман послушался, и в его молчании скрывалась правда, которую они оба прекрасно знали.


Название: Ледяная купель

Автор: nano_belka

Бета: Aviendha

Канон: вселенная Элдерлингов, «Сага о Видящих», «Сага о Шуте и Убийце»

Размер: мини, 1770 слов

Пейринг/Персонажи: Кебал Робред/Бледная Женщина

Категория: гет

Жанр: хоррор, короткая PWP

Рейтинг: R

Краткое содержание: О взаимоотношениях Белого Пророка и Изменяющего.

Примечания:

— Действие происходит во время событий, описанных в первой трилогии;

— Бледная Женщина — фальшивый Белый Пророк, Кебал Робред — пират, подготовивший вместе с ней восстание Внешних Островов, фальшивый Изменяющий;

— «перековывание» — особый вид магии, применяемый Бледной Женщиной в войне Алых Кораблей (война между Шестью Герцогствами и пиратами Внешних Островов), магический аналог зомбирования;

— из «перекованных» Кебал Робред формировал армию, которая могла сражаться с жителями Шести Герцогств на их территории.

Предупреждения: Автором допущена вольность в отношении некоторых «перекованных»; присутствуют трэш- и крипи-моменты.

 

В своей купели Бледная Женщина расположилась, словно на троне.

Кебал Робред, грозный пират, морская стихия и опасность, стоял перед ней, будто мальчишка, ожидающий награды или наказания.

Его руку оттягивал мешок, под которым на полу собралась густая гранатовая лужица.

Бледная Женщина приоткрыла глаза. Они сверкали, как льдинки.

— Ты запачкал мой пол.

Робред промолчал и подавил желание опуститься на колени и вылизать всю вытекшую из мешка кровь. Если бы госпожа пребывала в более дурном настроении, он бы уже пресмыкался на полу. Он невнятно пробормотал извинения, и было трудно поверить, что этот нервный, неуверенный человек когда-то покорял моря.

Именно его дерзкая сила привлекла Бледную Женщину как источник жизни, как основа её грандиозного замысла.

 

Кебал вспомнил, как увидел её впервые — властную, ледяную, величественную. Её холод будоражил до обжигающего сердцебиения, а одного обещания благосклонности было достаточно, чтобы спалить дотла собственный дом с семьёй внутри.

Она была неистова настолько, что вместе с семенем забирала у мужчин их жизненные соки. Когда она седлала Робреда, он пропадал в ней, тонул в ней, и всё туже затягивалась петля на его шее.

Сейчас ему приходилось вымаливать такую милость.

 

Глаза Бледной Женщины расширились, она внимательнее пригляделась к тому, что Робред держал в руке.

— Что ты принёс мне? — с детским восторгом спросила она.

— Брак, моя госпожа.

— Неперекованных?

— Да.

— О, мой верный, моё прекрасное кипящее море! Ты принёс своей возлюбленной трапезу!

Почти детская игривость появилась в её голосе. Кебал едва не сорвался с места, чтобы припасть губами к изящной ладони, покрыть поцелуями длинную шею. Да, да, да, используй меня, я твоё орудие.

 

Их первые ночи — хотя ночами называть любое время суток не совсем верно — остались царапинами-зарубками на его спине, сладким и мучительным воспоминанием, издёвкой.

 

Бледная Женщина медленно поднялась в купели, дозволяя жадно оглядеть своё прекрасное тело, вспомнить, каким оно может быть голодным до любви.

— Подойди, — нараспев произнесла она, и тонко зазвенел лёд в её голосе.

Кебал немедленно послушался, приблизившись настолько, насколько позволяли их негласные правила. Раньше Робред был смелее, и его неугасаемый пыл приводил Бледную Женщину в восторг, хотя она ничуть не уступала ему. Теперь всё чаще из её уст звучали снисхождение и жалость, нежели похоть и страсть. «Ты так изголодался, судьба моя», — говорила она, и круговорот снега в её глазах заменял собой весь мир, и Кебал кивал, не понимая смысла слов, и послушно уходил прочь, не сознавая, что его отослали.

Он остановился перед купелью и опустил голову. За ним тянулась прерывистая дорожка из алых капель. Бледная Женщина медленно облизнулась.

— Ближе.

Он сделал ещё несколько шагов.

— Чтобы я могла коснуться тебя.

Волна жара окатила Робреда с головы до ног, он едва сумел выполнить приказ.

Бледная Женщина благосклонно улыбнулась, когда он подошёл вплотную к бортику купели, протянула руку, коснувшись щеки Кебала, и приподняла его лицо, чтобы он смотрел в её глаза.

— Расскажи, как ты убивал их.

Робред улыбнулся, его воспоминания затопила сладость от близости Бледной Женщины, затуманился взгляд. Тем не менее, отрывочные куски памяти сложились в нечто цельное.

 

Перековыванию поддавались не все. Находились люди, чей дух — или что там ещё — оказывался сильнее магии, и такие, наполовину живые, наполовину мёртвые, они становились опасными и бесполезными.

Кебал уничтожал неперекованных, принося трофеи своей госпоже.

Бледная Женщина ела их сердца прямо у него на глазах. Поначалу это шокировало, потом отвращало, а затем — неизменно вызывало прилив сил и желания. Даже сейчас перед глазами Робреда стояла эта картина: вымазанная кровью, жадная, его госпожа отрывала целые жилистые куски от сердца, кровь текла сквозь её пальцы, по шее, по груди, исчезая в тени скрытого лона, словно всё её тело пожирал голод. Глаза её блестели, и красные губы растягивались в улыбке, приглашая.

«Иди ко мне, судьба моя», — требовала госпожа, и Робред рвал в клочья её одежду, и она седлала его, победоносно и дико, а чужая кровь въедалась в его спину, словно яд.

Госпожа двигалась, будто снежная лавина, она стонала, сжимала свои груди, испачканные алым, размазывала кровь по телу и хохотала, когда Робред слизывал её.

 

— Их было трое, семья из матери и двух дочерей.

 

Кебал обезглавил всех троих, но голову одной из дочерей пришлось почти отрывать от тела. Её губы ещё шевелились, когда с сочным треском оторвался последний лоскут кожи. «Цепкая девчонка», — с удивлением и смехом сказал тогда Робред, и пираты из его команды громко рассмеялись.

 

— Я думаю, отца они или разорвали на части и сожгли, или съели.

 

Несомненно, так и было, эта картина живо представлялась Робреду. Девицы и мамаша выглядели хищницами, готовыми грызть глотки за свою жизнь. Они и Кебала умудрились поцарапать, чем только усугубили свою непростую смерть.

 

— Они страдали гораздо сильнее, когда видели смерть друг друга, чем когда умирали сами.

 

Мать вопила и ругалась, как закоренелый матрос, и было в этом нечто совершенно чуждое: болезнь перековывания всё-таки коснулась её, и сопротивляясь, женщина словно выпускала наружу своих демонов. Глаза горели нечеловеческой яростью, и след её укуса на плече Робреда пожирал силы и адски жёг.

 

— Трое! — воскликнула Бледная Женщина. — Ты привёз мне настоящий пир, ещё и так чудесно его приготовил. О, судьба моя, как мне выразить свою благодарность?

Холодные цепкие пальцы схватили Робреда за подбородок. Перед его лицом был гладкий живот, чуть ниже — округлые бёдра и желанная сладость между ними.

Мешок выпал из руки Робреда, три головы и три сердца ударились о ледяной пол.

Бледная Женщина подняла его ладони и накрыла ими свои груди. Кебал ласкал их, пока госпожа не запрокинула голову, а затем руки скользнули вниз и сжали её бёдра. Он коснулся языком пупка, покрыл поцелуями живот, медленно опускаясь ниже.

Она ждала его, хотела его, пускай это мимолётно, пускай он один из многих, но здесь и сейчас его ледяная королева была горяча от желания. На губах Робреда оставался иней, и когда его язык скользнул в холодную и влажную глубину — словно в порыве жажды припал к реке — лёд сковал ноги, не позволяя двинуться.

Дыхание Бледной Женщины участилось, ладони легли на затылок Робреда. Обнажённая и лживая, прекрасная госпожа, она подменила истинные миссии плотской похотью, а смысл жизни Пророка видела в удовлетворении своих желаний. Она превратила мир вокруг себя в царство льда и боли, а молодого, сильного и яростного мужчину — в согбенного старика, вечно голодного до крови и любви.

Госпожа позволила Робреду большее, чем за последние дни и ночи — должно быть, снизойдя ради кровавой трапезы и пребывая в восторге от грядущего пополнения жизненных сил.

Она подавалась бёдрами навстречу, шумно дышала, стонала, сжимала плечи Робреда, и он бы поверил ей, если бы не знал уже достаточно хорошо, когда есть наслаждение, а когда — только притворство.

Ему хотелось получить от неё слишком многое, чтобы довольствоваться такой вялой игрой. Он сильнее сжал её бёдра, впиваясь пальцами, царапая; его ласки стали твёрже и нахальнее, и услышав неподдельный вскрик изумления, он только распалился и усилил напор. Он практически пожирал её тело, как она — души и сердца: безжалостно, жадно.

Теперь она почти кричала, заключённая в тюрьму плотского наслаждения. Кебалу нравилось слышать это и ощущать на языке её изысканный прохладный вкус. Когда дрожь сотрясла её сначала изнутри, а затем охватила всё тело, он не отстранился, ловя каждый миг этой кратковременной власти. На секунды он стал прежним собой — покорителем, желающим и берущим своё.

Бледная Женщина сама оттолкнула его — легко, но очевидно. Она светилась от удовольствия, но оставалась госпожой.

— В кого ты меня превратила? — спросил слабый голос из прошлого: морского, солёного, разъярённого штормами и постоянной борьбой. Тень грозного пирата растворялась и бледнела, исчезая в её зрачках, густых, как зимняя ночь. Робред уже жалел о сказанном, и прежняя тяжесть навалилась на его плечи, ломая их ровную силу.

Бледная Женщина долго смотрела на него — пока Робред не почувствовал себя меньше и мертвее кровавого пятна на полу, — а затем улыбнулась, обнажая идеально белые, острые зубы:

— Ты мой верный слуга. Мой Изменяющий.

 

Путешествие обратно к Бледной Женщине заняло два с небольшим дня. Робред проводил много времени на палубе, оставив трофей в каюте, он много пил и веселился, как мог.

В первую ночь ему не давал спать назойливый стук: странно плотный, гулкий и живой. Робред вертелся полночи, видел отрывочные сны, а когда просыпался, надеясь услышать тишину, снова улавливал этот звук, только к нему присоединялся другой, а потом ещё один.

До утра Кебал пил эль и ром, чтобы забыться, но стук был уже не один: стучали наперебой, не давая покоя. Воздух в каюте стал тесным и невыносимым, Кебал вышел и остаток утра простоял на баке, хлебая из бутылки ром.

Вторую ночь он хотел провести в корабельном трюме, но жадность и беспокойство за свои сокровища ему помешали. Вернувшись в каюту, он снова услышал этот стук, но и нечто новое: глухое, несвязное бормотание. Он подумал, что сошёл с ума, и посмеялся над собой. Шагнул в угол каюты, где валялась крепко связанная киса, размотал узлы и достал окровавленный мешок.

Из холщёвого мешка доносился невнятный шум, и стук тоже слышался оттуда. Робред развязал его, и наружу выкатилась уродливая женская голова. Она остановилась в центре каюты, словно на сцене бродячего театра, встала. Закатившиеся белки перевернулись несколько раз и уставились на Кебала, а искривлённый рот распахнулся и насмешливо произнес, зияя чернотой:

— О, глупый мужик, ради кого ты всё это сделал?

Это была одна из дочерей, та, голова которой отлетела быстро и чисто. Мешок выпал из рук Робреда, и одна за другой из него покатились ещё две башки, встали рядом с первой в ряд. Волосы слиплись от крови, оборванные куски кожи висели лохмотьями, там, где тронуло разложение, были видны мышцы и белели кости черепа. У второй дочери обрубок шеи выглядел отвратительно, словно её резал обезумевший мясник. Впрочем, так и было. Мать скалилась и рычала, обнажая крошево выбитых зубов, и отчаянно дёргала глубоко вдавленными в череп глазами, пытаясь выдавить их обратно. Ей это удалось — с влажным хлюпающим звуком, и сердце Робреда ушло в пятки.

Но страшнее всего были их восковые лица, неподвижные, но с вращающимися белёсыми глазами, шевелящимися кривыми губами — так же чуждо смотрятся застывшие маски на живых людях: необычно, забавно, но рано или поздно всё равно начинают пугать.

Не двигались их разодранные мышцы, но улыбки разрезали мёртвую плоть лиц, как кинжалы.

Кебал замер, разглядывая их, а под его ногами бились три сердца. Три живых сердца.

— Глупый, глупый, ради кого ты это сделал? — наперебой принялись спрашивать головы, и смех, вылетавший из их ртов, был неподдельным и ехидным. — Что она даст тебе взамен? Разве что твою собственную голову. — Головы засмеялись в унисон, широко разевая чёрные гнилые пасти. — Она вложит её тебе в руки, а сердце жрать не станет, только вытянет всю кровь. О, прекрасный Изменяющий, ты так здорово изменил свою судьбу!

Головы принялись кататься по полу каюты, визжать, ругаться, хохотать, лаять и блеять, кудахтать и петь.

Робред спрятал лицо в ладонях, затем зажал уши, не в силах пошевелиться, но ему не удалось очнуться от страшного сна.

Когда он осмелился взглянуть, мешок, связанный и невредимый, покоился в кисе. Унялся стук, успокоился воздух, став чуть свободнее и легче.

Только на полу виднелись спутанные багровые полосы, словно кто-то неосторожно катал мячи.

 

 


Название: Дождь, приносящий надежду

Автор: Aviendha

Бета: Мириамель

Фандом: вселенная Элдерлингов, преканон

Пейринг/Персонажи: Тинталья (Тирсáн), ОМП (песнопевец Рейн)

Категория: джен

Размер: мини, 1169 слов

Жанр: драма

Рейтинг: R

Краткое содержание: О том, как погиб в катаклизме город Элдерлингов. События глазами находящейся в коконе Тинтальи.

Предупреждение: Массовые смерти, спойлеры «Саги о живых кораблях».

Примечание: Имена змеев/драконов, а также значение имени Тирсан — выдуманы, все совпадения случайны.

 

Она не сразу поняла, что случилось. Волна паники накатила на неё, вырывая из дрёмы. А затем Тирсан накрыли настоящие волны февральской речной воды. Первая разметала укрытие из веток и листьев, оголила кокон и стронула его с места. Вторая приподняла, пронесла его через всю поляну, сталкивая с другими коконами, и швырнула о ствол могучего дерева; третья протащила по подлеску и снова ударила — о следующий ствол.

Тирсан казалось, что безумная тряска никогда не кончится. Её било и швыряло, она потеряла счёт ударам — их было столь же бесконечно много, как и деревьев в этом лесу. Наконец кокон застрял между двумя стволами. Благословенная передышка дала возможность разобраться в том хаосе, что творился вокруг неё — и в её голове.

Вокруг кричали драконы и люди — от ужаса (а последние ещё и от боли), и этот ужас передавался закуклившимся змеям. И оттого, что в спутанном клубке эмоций нельзя было ничего разобрать, становилось ещё хуже.

Вот всё перекрыл душераздирающий вопль змея — и Тирсан поняла, что один из коконов раскололся и несозревшее драконье тело остывало в смертельно холодной воде. В это же время землю встряхнуло, и её кокон выскользнул из древесного плена и тут же упёрся концом, вероятно, в древесный корень. Паническая суета вокруг возобновилась с новой силой. Тирсан по крупицам восстанавливала картину происходящего: Змеиная река внезапно вспухла и разлилась, затопив поля закукливания и часть Фрингонга — города Элдерлингов. В воде, выжигая растительность и мелкую живность, смывая чешую с людских тел и разъедая плоть, плескалось Серебро.

Тирсан вдруг с ужасом осознала, что если её кокон останется лежать на подтопленной земле, её ждёт медленная и мучительная смерть от перемерзания. Её вопль присоединился к сотням других голосов.

 

***

Она смутно поняла, что Элдерлинги пытаются вытащить её на ровное и относительное сухое место. Состояние у неё было уже критическое, Тирсан даже не нашла сил напустить чары, чтобы подбодрить своих спасителей. Драконы ничем не могли им помочь в этой чаще, лишь кружили в небесах, издавая жалобные крики. Наконец через несколько часов кокон оказался на тесной поляне. Вокруг горели костры, даря спасительное тепло нескольким десяткам спасённых коконов. От этого тепла и от пережитого страха Тирсан разморило, и она погрузилась в сон без сновидений.

Разбудило её копошение Элдерлингов вокруг кокона. Они делали под ним подкопы, чтобы подвести свитые из лиан тросы. Затем, раскачивая, как на огромных качелях, и постоянно цепляя за ветки, её переместили через лес к городу.

Она смотрела на происходящее глазами одного из Элдерлингов. Перенеся сквозь чащу, коконы вкатывали в город и укрывали в одном из зданий, имевшем огромный зал под прозрачным куполом. Перемещение заняло много часов, Элдерлинги валились с ног от усталости, но продолжали сносить коконы в укрытие. Тирсан сковал ужас от того, как мало осталось коконов с живыми змеями внутри. Часть коконов раскололась в момент наводнения, но больше половины погибло от перемерзания. Тирсан даже не могла радоваться своему собственному спасению: горе от потери сородичей захватило её, не оставив места другим мыслям.

В зале было тепло, и собственная судьба перестала тревожить Тирсан. Вскоре змеи пришли в себя достаточно, чтобы, переговариваясь, подсчитать потери. Результат повергал в шок: из нескольких сотен закуклившихся змеев выжило лишь несколько десятков! Они оплакивали алого, словно рассвет, Орблáка и бирюзового, как вода в верхних слоях Доброловища, Вельсáна; прекрасную сверкающую серебром Альдóрию и чёрного, как ночь, Хрóмпа. И ещё многих и многих других. С небес им вторили драконы, всё ещё кружащие над городом. Некоторые из них улетели вверх и вниз по реке, чтобы оценить изменения и разрушения, которые принесло наводнение.

 

***

Он как раз был в зале — юный песнопевец-Элдерлинг по имени Рейн, пришедший хоть немного утешить змеев своим искусством, — когда пол сначала подпрыгнул вверх, а затем стремительно осел на пару десятков метров. Здание скрипело и стонало, купол покрылся сеткой трещин, но, к счастью, не обрушился. Выходы заклинило: и широкие врата, через которые вносили коконы, и простую дверь, ведущую во внутренние помещения. А затем снаружи снова пришла вода. Она ударялась о купол, швыряла в него песок и мелкие камни, просачивалась сквозь трещины и капала то тут, то там на коконы. Дело усугублял начавшийся ливень, дробно барабанящий по вершине купола. Дождь, приносящий отчаяние.

Поняв, что помощи ждать неоткуда, песнопевец сновал между коконами, стараясь прикрыть их от леденящих капель. Сначала он приспособил несколько лавок, стоявших вдоль стен, для отведения особо явных потоков, затем начал рвать собственную одежду и подкладывать, укрывая коконы, туда, куда попадало больше капель. Наполненная магией Серебра ткань отталкивала воду, но сам Элдерлинг вскоре остался совершенно голым. В конце концов он лёг на один из коконов, закрывая его от самой крупной струйки. Растворённое в воде Серебро проникало под его чешуйки, жгло кожу, но Элдерлинг стоически переносил мучения. Так, лёжа, он возобновил свои песнопения, пытаясь успокоить змеев, хотя Тирсан отчётливо чувствовала его отчаяние.

От Серебра чешуйки на теле песнопевца стали отслаиваться. Вскоре спина превратилась в сплошное месиво обожжённой плоти и запекающейся под потоком ядовитой воды сукровицы. Теперь уже не Рейн подбадривал змеев, а они, проникнув в его разум, туманили ему сознание, чтобы отвлечь от невообразимой боли. Плоть обугливалась на костях, а вскоре и кости почернели, когда вода проточила к ним путь. Рейн продолжал петь: о будущих весенних днях, переходящих в жгучее лето, о жарких южных пляжах с мелким песком, о надежде на то, что река скоро вернётся в своё русло и под яркими лучами величественные драконы выйдут из коконов и украсят собою мир…

Вскоре вода с Серебром добралась до внутренних органов. Стало ясно, что песнопевца не спасти, даже если бы было кому его спасать. Змеи захватили почти полный контроль над его разумом, стараясь облегчить последние минуты. А Рейн до последнего твердил о том, что всегда есть надежда, что однажды вода перестанет быть ядовитой и прольётся чистый дождь, который принесёт им спасение…

 

***

Речная вода поднялась и полностью покрыла купол, заметала его песком и придонным илом. Трещины вскоре забились и перестали пропускать воду. Постепенно слой ила и песка нарастал, отсекая остатки света. Зал погрузился в полную темноту и тишину. Тирсан едва дотягивалась до разумов последних оставшихся в живых Элдерлингов, но в конце концов они уходили, в поисках возможности выжить в изменившемся до неузнаваемости мире. Они больше ничего не могли сделать для коконов, скрытых, как и весь прочий город, толщей воды. Элдерлинги пропадали по одному — кто-то уходил слишком далеко от города, кто-то погибал… Драконы пролетали над местом затопления всё реже и реже.

Вскоре лужи на полу высохли, останки песнопевца, соскользнувшие с кокона на пол, истлели, не съеденные ни одним драконом. Потекли века, разбавляемые лишь мысленными разговорами оставшихся в живых змеев. Единственной целью было не сойти с ума, дожить до того, как их найдут и спасут. Тирсан не сомневалась, что когда-нибудь это случится.

Некоторые змеи внутри коконов погибли, так и не оправившись от жестоких ударов во время потопа. Некоторые — те, что послабее, — не выдерживали течения времени. Сначала их охватывало безумие, затем они погибали, оставляя после себя пустые, высыхающие оболочки и совершенное отчаяние. Но Тирсан дала себе слово, что будет надеяться до последнего. А когда вылупится, её будут звать Тинталья — что значит «пронёсшая надежду сквозь время».

Тирсан верила, что когда-нибудь в этих краях появятся люди, до которых она сможет дотянуться своим влиянием. Когда-нибудь у этих людей родится ребёнок, способный воспринимать её мысли. Она назовёт его Рейном в честь погибшего песнопевца и сделает Элдерлингом. Рейн значит «дождь». Дождь, приносящий надежду.

 

 


Название: Непрощённый

Автор: nano_belka

Бета: Aviendha

Канон: вселенная Элдерлингов, «Сага о Живых кораблях»

Размер: мини, 1565 слов

Пейринг/Персонажи: Кеннит/Уинтроу, Этта

Категория: слэш

Жанр: ангст, PWP

Рейтинг: R!кинк

Краткое содержание: Что приносят сны.

Предупреждения: Элементы насилия (удушение), спутанное сознание.

 

В ладонях прохладная вода, которую он жаждет. Вокруг море и ядовитая соль, неглубокое дно усеяно острыми камнями и царапает ноги.

Уинтроу в море по пояс, а на самом деле — всей душой, и чистая пресная вода в его ладонях — настоящее волшебство. Кеннит поддерживает его руки снизу, наклоняется и пьёт. Волосы щекочут лицо, вкус жизни с каждым глотком наполняет тело.

Одна рука четырёхпалая, и Кеннит целует обрубок пальца в завершение. Улыбка Уинтроу сияет ярче солнца. А потом он исчезает, словно растворённый ядом, и на его месте только густой жаркий воздух и бескрайнее море.

Этот сон — наваждение, Кеннит видит его с тех пор, как унялись боли в отрезанной ноге, как он научился принимать это уродство и признавать его частью себя.

Появившись в жизни Кеннита, мальчишка словно забрал старые кошмары и заменил их новыми. Теперь вместо снов о детстве ночь наполнялась тягостной полудрёмой, в которой смутно угадывалось будущее — очень странное, далёкое, смешанное с уже пережитыми страхами и сожалениями. Пытаться разглядеть его — всё равно что пить замёрзшую воду.

В одном таком сне на тысячу рядом вырисовывался силуэт Уинтроу, в тысяче на один — Этта, иногда они менялись и изредка соприкасались, занимая места по обе стороны от Кеннита. Такой вариант его устраивал, хотя во сне он осознавал это лучше, чем в реальности. Но та единственная на тысячу сладкая иллюзия была одинаково желанна, бодрствовал его разум или спал.

Она начиналась одинаково: на острове Других, когда вместе с мягким песком сквозь пальцы просачивалось время, а затем на ладони оставался обрубок, утраченная часть, слишком маленькая, чтобы вместить потерю Кеннита, и тем не менее схожая с ней. Палец Уинтроу, изуродованный и отвергнутый когда-то и будто бы унёсший с собой важную часть души. Кеннит, не отдавая себе отчёта, тосковал по ней — как и по мальчику, дружившему с дерзким живым кораблём; он по-настоящему сожалел временами, что не может прикоснуться к прошлому и узнать Уинтроу таким, каким он был.

Чтобы сложилась картина, чтобы части сошлись в одно. Ведь это так важно и нужно ребёнку, оставившему собственную душу в руках Игрота Страхолюда.

Кеннит во сне чувствовал себя странно: словно оказался по ту сторону собственного мира; уязвимый и слабый, он плавал в этом море без единой надежды на жизнь.

Он терял Уинтроу в воде и там же находил снова, обрезаясь об острые края его судьбы. Ещё не видя, но уже ощущая его присутствие как нечто бесценное.

Этта вытаскивала их обоих: верная сердцем, самоотверженная в своей любви женщина, она интуитивно спасала то, что было Кенниту важнее всего. И он позволял ей остаться.

Уинтроу становился все чётче, Этта бледнела.

Уинтроу сел рядом с Кеннитом на кровать, безоговорочно ему доверяя, и Этта пристроилась рядом, как верный защитник. Уинтроу поцеловал её в щёку, она метнула в него грозный взгляд и посмотрела на Кеннита, тут же смягчившись. Протянула руку и коснулась его плеча, а Кеннит дотронулся до её волос. Они сомкнули руки вокруг Уинтроу, заключив его в плен, и поцеловались, ощущая горячее тело между ними как часть себя. Эти ласки продолжались, Уинтроу практически обнимал Кеннита, обдавая жарким дыханием его шею, и Этта, прекрасная Этта, уже была прозрачной, как воздух. Она тоже это понимала. Путаясь в завязках её рубашки, Кеннит ощущал прикосновение к твёрдой груди, совсем не женской, и ему мерещилось, что под его пальцами обнажается другое тело. Уинтроу поднял руки и обнял Кеннита за талию, а Этта прижималась к спине мальчишки всё настойчивее, будто хотела сдавить его, вытеснить, убрать. Кеннит мягко её осадил и, дёрнув за тонкую ленту, распустил волосы Уинтроу. Жест откровеннее многих.

Они в четыре руки стащили с Уинтроу рубашку, четыре ладони огладили его грудь и спину. Глаза мальчишки затуманило предвкушением грядущего наслаждения: Кенниту был хорошо знаком этот взгляд. Сейчас, когда преград не осталось, не будет и сомнений, и можно просто брать всё, что захочешь — тебе это позволят.

Этта дотянулась до лица Кеннита через плечо Уинтроу, поцеловала его в губы крепко и горько: то был поцелуй любви и понимания, в нём не чувствовалось сожаления или укора, даже во сне Этта принимала всё, пускай и не всегда готова была в этом себе признаться.

После этого поцелуя она всегда исчезала, и оставались только двое, и голодные взгляды, и ночь за их плечами. Уинтроу смотрел в глаза Кенниту, а его собственные сверкали в темноте. Это было занятие любовью, смелее и очевиднее иных совокуплений. Этого могло быть достаточно.

Тело Уинтроу, прежде измождённое и худое, за время работы на корабле укрепилось и оформилось. Перед Кеннитом на постели сидел не мальчик, а юноша, и из-за этого острое прошлое кололо чуть слабее, и его нападение можно было терпеть. Мальчик. Юноша.

Уинтроу всегда делал первый шаг: ему решиться было проще и важнее. Он-то отбрасывал свои воспоминания ради новой жизни, а Кеннит только яростнее запутывался в своих. И тем не менее: приблизившись, Уинтроу медленно втягивал Кеннита в поцелуй, его волосы пахли солнцем и морской водой, кожа хранила все свои ожоги и была горяча, а губы, едва ли знавшие до этого чужую плоть, неизменно оказывались почти отчаянно требовательными.

Столь часто обжигаясь, его кожа приняла жар как часть себя и просто пылала, уже оставляя ожоги на пальцах Кеннита. Он не пытался быть нежным или грубым: он просто не знал, как это бывает, и следовал инстинктам, далёким от природных. Иной раз Кенниту казалось, что тело в его руках слишком хрупкое и принадлежит маленькому мальчику, затем — что хватка этих пальцев чересчур сильна и требовательна, и беззащитный ребёнок внутри него, пробуждаясь, сжимался от ужаса боли и унижения.

Но Уинтроу никогда бы не хотел такого. Его неумелая настойчивость была проявлением страсти и юношеского пыла — в реальности они бурными потоками направлялись в сторону Этты, и Кеннит хотел убить обоих или свести, чтобы избавить себя от лицезрения этой комедии. В реальности он настолько крепко запирал всех своих внутренних демонов или детей, что просто не мог уловить чьи-то чувства к себе — неувиденные, они сыпались сквозь пальцы, как мягкий песок на острове Других, как драгоценные камни, собираясь горсткой у ног.

Уинтроу раздевал Кеннита, неловко цепляя обрубком пальца завязки и складки одежды, Кеннит останавливал его и по очереди целовал ладони, каждый палец, и тот, отрезанный, тоже, языком собирая боль и воспоминания отколовшейся души. Уинтроу застывал, словно не чувствуя времени: напрягалась его спина, растрёпанные волосы по-дикарски ложились на плечи, замирало дыхание. Только глаза, тёплые глаза жреца, сына и преемника, дерзкие — пирата и любовника, жили и горели в тот момент. Уинтроу отнимал руки и трогал волосы Кеннита, как сокровище, а затем снова приникал к губам, как к необходимому источнику. И стеснялся напора, и следовал ему, отражая, привнося своё, честное, чувство. Кеннит слегка прикусывал его губу, ладони ложились на спину, вбирая её дрожь; жар от поцелуев шёл вниз, и шея Уинтроу горела от его следов. Кеннит не успевал насладиться молодым телом и собственным желанием, ему не удавалось помедлить и растянуть удовольствие, как с Эттой. Нет, на этой трапезе он был лишь гостем. Но желанным гостем.

Уинтроу, тяжело дыша, опрокидывал Кеннита на спину и ложился сверху, вытягиваясь и словно желая охватить его целиком. Он, казалось, состоял из конечностей, цепляющихся за Кеннита, трогающих его.

Пальцы на губах и во рту, а затем их место занимают губы и язык; пальцы смыкаются на шее, будто желая задушить, и уже непонятно, где чьи руки, где чьи желания. Ладони скользят по груди, нагло исследуют и сжимают, беспокоят старые шрамы, и невозможно сопротивляться: дыхание дёргается вместе с сердцем, кожа и мышцы от прикосновений всё равно что исчезают, оголяя нервы и самую очевидную суть. И дрожь пробегает по спине, касается живота. Или это прижавшаяся щека, а может, язык и острый, как осколок, поцелуй?

Руки ложатся на бёдра, направляя, тело сладко трётся о тело, запрокидывается голова, мелькает на мгновение уродливый рисунок на лице — часть красоты хозяина и бывшего раба.

Жажда единения оказывается сильной, невозможной, Кеннит добивается его силой и здесь уже чувствует себя в своей стезе. Разрывает остатки одежды, и этот звук напоминает ему о собственной жизни, обо всём, что неправильно и не должно было случиться.

Он подавляет, заставляет, уничтожает — он тварь и божество. Боль Уинтроу ничего для него не значит, но проникает тем не менее в его сознание, охватывает и, что поразительно, разжигает страсть не только Кеннита — обоих. Кеннит познаёт наслаждение, когда жертва трепыхается, застигнутая врасплох.

Лицо Игрота, заплаканные глаза маленького мальчика, сменяясь, растворяются в тени, и когда это происходит, Кеннит понимает, что Уинтроу задыхается в его руках. Он отпускает его сразу, разжимает пальцы, откатывается в сторону и только тогда замечает на животе Уинтроу жемчужно-белые следы. А на шее вскоре проступят алые, яростные отпечатки.

Уинтроу дышит тяжело, тёмные волосы разметались и на подушке кажутся вспоротыми кинжалом порезами. К нему нельзя приближаться — ни сейчас, ни когда-либо ещё. Он вот-вот исчезнет, как последняя полуденная тень.

Но Уинтроу касается четырёхпалой рукой своего живота, подносит пальцы к губам и размазывает семя Кеннита по ним, словно пробует последние капли воды перед смертью, даёт обещание или хочет уместить в себе нечто слишком великое.

Этот жест откровеннее признаний, во сне Кеннит тянется к Уинтроу — за местью или прощением — но наталкивается на пустоту.

Пробуждение всегда тяжко встречает его спёртым воздухом каюты, смятыми простынями, сладким цветочным запахом Этты — всем близким и чужим, что можно собрать в одном месте. Иной раз сердце ощущается пустой дырой, порой на нём словно камень повис, но один раз на тысячу оно спокойно и мертво, а на губах застыл привкусом эля первый и последний поцелуй. Призрак Уинтроу, поднявшись с постели, уносит в ладонях своё увечье и великодушие, оставляя прощённого страдать, пока не минует следующая тысяча снов.

Кеннит отпускает его, разжимает пальцы, и сокровище с острова Других катится по полу каюты, сквозь щель приоткрывшейся двери — по палубе, и, ведомое ветром, исчезает в море, где и должно покоиться отныне. Как множество иных потерянных душ.

Кеннит отпускает его, но никогда не успевает любить.

 

 

 


Название: Медь и серебро

Автор: nano_belka

Бета: Aviendha

Канон: Хроники Дождевых Чащоб

Размер: мини, 2053 слова

Пейринг/Персонажи: Карсон/Седрик, Релпда упоминается

Категория: слэш

Жанр: PWP

Рейтинг: NC–17

Краткое содержание: Первая ночь Седрика и Карсона.

Примечание: Допущен небольшой ООС в ангстовом характере Седрика.

 

Запах смолы, удушающий и густой, стоял в ночном воздухе и был почти осязаем.

Уходящая вода поднимала сильный ветер, и еще до того, как они с Карсоном дошли до каюты, Седрик ужасно замёрз. Он подавил желание растереть плечи и старался не встречаться с охотником взглядом, понимая, что холод мог быть не единственной причиной дрожи.

Ночь наползала, как беспощадное чудовище, казалось, за их спинами мир просто стирается дочиста, оставляя темноту.

Карсон открыл дверь каюты и пропустил Седрика вперёд.

— Если тебе нужно остаться одному, — негромко сказал охотник, — я пойму. Хотя меньше всего на свете я хотел бы бросать тебя.

Седрик стоял к Карсону спиной, полоска чешуи, идущая по позвоночнику, отзывалась на его присутствие странно: покалывала и будто вздыбливалась. Седрик глубоко вздохнул. Ему было нелегко решиться на подобное — и до чего же просто оказалось это сделать.

— Нет, — твёрдо сказал он. — Зайди и закрой дверь. Я… я хочу.

Карсон захлопнул дверь мгновенно, будто только этого и ждал. В два шага оказался за его спиной — Седрик почувствовал, как мурашки побежали от шеи вниз. Он ощущал взгляд Карсона — жадный, внимательный, восхищённый. И хотя с его лица и тела сошли не все синяки, а растущая чешуя совсем не казалась привлекательной, Седрик странным образом был уверен, что это ничему не помешает.

Карсон медленно поднял руки и коснулся плеч Седрика. Тёплая волна прокатилась вниз, к животу. Седрик закрыл глаза и позволил себе расслабиться. Он не сходил с места, пока крупные, сильные руки охотника разминали его плечи, а когда легли на грудь, Седрик так просто и естественно оказался прижат к нему спиной, словно был его продолжением.

Седрик следовал за прикосновениями, его дыхание учащалось очевиднее, чем ему бы хотелось — но с другой стороны, разве есть необходимость скрываться? Это с Гестом порой было сложно и страшно даже совершить лишнее движение. Здесь и сейчас он был свободен и ощущал это как никогда остро.

Когда ладони Карсона оказались у Седрика на шее, затем под подбородком, а пальцы осторожно и ласково огладили чешуйки, те приподнялись, будто бы открываясь, а Седрик, не сумев сдержаться, застонал. Его новая кожа оказалась чрезвычайно чувствительной.

Новая кожа? Когда это он успел так легко принять факт своего изменения?

Пальцы Карсона уже распускали завязки на его рубашке, проникали, ищущие и горячие, дальше, касаясь интимно и чувственно.

Седрик повернулся и осознал, что Карсон выше его почти на голову, и он упирается взглядом в его грудь. Это было поправимо. Охотник взял его за подбородок, приподнял лицо и приник к его губам. Седрик сначала замер, а затем полностью отдался ощущениям, отвечая сначала несмело, затем с возрастающим пылом. Ему нравилось всё: звуки, которые при поцелуе издают их губы, ощущение мягкости и вместе с тем остроты от бороды Карсона, глубина поцелуя, которую он допускал и разрешал — наконец-то! — сам. Гест никогда не спрашивал, ему не требовалось одобрение. Он просто приходил брать своё или то, что считал своим.

Ладони Седрика скользнули по широким плечам охотника. Он наслаждался силой в своих руках. Карсон был поразительно мощным, значительно больше и сильнее самого Седрика. Это несколько смущало — казалось, ему совершенно нечего дать взамен. Но Карсону всё, похоже, нравилось. Более чем.

Он никак не мог оторваться от губ Седрика, которые уже болели, но боль была приятной до одурения, и солоноватый вкус на языке, и жар, пульсирующий в губах, возбуждали так же сильно, как ввергали в смятение.

Вскоре дыхание Седрика уже не подчинялось ему. Карсон толкнул его на кровать и задержался, чтобы раздеться. Седрик, закусив губу, дрожа от нетерпения — когда такое происходило с ним в последний раз, и происходило ли вообще? — наблюдал, как охотник освобождается от одежды. Его тело было больше, чем у Геста, и сильнее, значительно — за счёт охоты и умения выживать. Мощные плечи, грудь, кажущаяся каменной, стройные бёдра. Волос на его теле было много, и это приводило Седрика в трепет. Увидев, как сильно Карсон возбуждён, Седрик не выдержал и тихо застонал от нетерпения. Его собственные чувства были готовы взорваться от остроты и приятной боли.

Услышав этот стон, Карсон буквально озверел и в следующую секунду Седрик оказался прижат к кровати, застигнут врасплох, но не так, как это было с Гестом — совсем не так. Сейчас он всего этого хотел сам. Он коснулся рукой Карсона, его твёрдости, его откровенности, и едва не потерял сознание от этой страсти, от того, что сам полностью разделяет её. Ему немыслимо было представить, что кто-то желает его настолько. И хотелось забыть ночи, когда всё происходило по-другому.

Карсон почти навалился на него, но тяжесть Седрику была только приятна. Будто опомнившись, охотник приподнялся, опираясь на руки, но Седрик заставил его опуститься обратно.

— Я хочу, чтобы ты был на мне, — хрипло сказал он. — Полностью.

В глазах Карсона он увидел такое желание и такое чувство, что едва не лишился рассудка.

Они целовались, пока острота возбуждения не стала по-настоящему болезненной. Карсон крепко держал Седрика, пока его губы оставляли горячие отметины: на чешуе возле подбородка, на шее, плечах, груди. Когда они соприкасались чешуйчатыми участками кожи, обоих буквально встряхивало от наслаждения. Целуя живот Седрика, Карсон пальцами гладил чешуйки, которые отзывались на его прикосновения, открываясь, будто тоже по-своему дыша.

Разум Седрика был затуманен, он мог только плыть по течению этих новых, удивительных чувств. Проведя столько времени в постели Геста, он считал себя вполне умелым любовником, но никогда он не получал такой отдачи и не видел такого самозабвенного желания доставить удовольствие.

Находясь на самой тонкой грани между вершиной наслаждения и отчаянием, Седрик заставил Карсона остановиться. Пора ему было проверить, насколько умелым его сделали отношения с Гестом. Карсон лёг на спину, а Седрик — на него, наслаждаясь тем, чего Гест никогда ему не позволял, наслаждаясь безопасностью. Сильное тело охотника умещало Седрика на себе целиком, это волновало, и сердце билось как полоумное.

Седрик склонился к Карсону, и их губы снова слились в поцелуе, который длился и длился. Когда соприкасались их языки, сладость внизу живота становилась нестерпимой. Седрик окончательно осмелел и решил попробовать то, что раньше делали только с ним: грубость. Он жаждал наконец испытать эту власть, излить из себя несправедливость всех тех жестоких ночей, после которых его душили слёзы и мучили кошмары.

Он потёрся лицом о бороду Карсона, специально проведя чешуёй на подбородке по его губам. Поцеловал, дразня и отстраняясь. Нетерпение их обоих нарастало, хотя казалось — дальше некуда, но Седрик знал, что чем сильнее предвкушение, тем острее удовольствие после.

Целуя плечи и грудь Карсона, Седрик не старался быть осторожным, напротив, в каждом его жесте сквозила почти жестокая страсть. Он больно прикусил сосок Карсона и тут же внутренне сжался, ожидая удара, но охотник только вздрогнул и застонал. Тело Седрика шокировало его самого: его словно бы оглушили, в голове зазвенело, а по позвоночнику пробежала сильная дрожь, отражавшая дрожь Карсона, и Седрик, сам того не заметив, простонал в ответ. Чтобы немного успокоиться, он склонил голову к груди Карсона, и в ухо ему загрохотало сильное сердце. Сердце, способное любить и спасти их обоих.

Карсон обнял Седрика, прижав к себе, и несколько волшебных мгновений они провели в тишине и понимании.

Когда Карсон усадил его сверху на себя, у Седрика перехватило дыхание. Впервые в жизни ему доверяли настолько, ему позволяли выбирать и решать самому, давали право действовать согласно его желаниям. Благодарный, совершенно утомлённый, Седрик застыл, чувствуя, как тяжело, царапаясь и обжигая, растворяется прошлое. Прошлое, страдать от которого и дальше он не заслуживал.

С первым же движением исчезло всё постороннее, остались только наполненность и истома, и желание, которому не было конца. Власть опьяняла Седрика; вид и ощущение большого сильного тела, тающего от наслаждения под ним, было сравнимо разве что… Да ни с чем его нельзя было сравнить.

Поначалу контролируя скорость, вскоре Седрик полностью отпустил себя. Ему было хорошо настолько, что предложи Са отдать душу за то, чтобы эта ночь не кончалась — он бы продался без раздумий. Он уже продался. За чистоту мыслей, за теплоту и нежность.

Эта мысль укрепила его, и в своей страсти Седрик сделался свирепым. Его волосы растрепались, дыхание становилось всё неукротимее, как и тяга к единению, вздохи и стоны, слетающие с их губ, могли слышать, наверное, мечтатели в Трехоге, а уж о команде «Смоляного» и нечего говорить.

— Ты — морской дьявол, — простонал Карсон. — Ты появился, чтобы забрать мою душу.

— Тебя. Тебя целиком.

Седрик не мог полностью осознать, что эти наглые слова слетают с его губ, что любовная жадность овладела им, и что именно он сейчас неистово забирает всё, чего когда-либо хотел. Наверное, так и ощущается свобода. Ты просто однажды седлаешь её и мчишься вперёд, и все дороги стираются в пыль под её скоростью и силой.

Всё кончилось для них практически одновременно — и прозвучали стоны, слаще которых обоим не приходилось слышать, и откровенность была острой как нож.

Седрик ожидал, что станет стыдно, как бывало обычно после ночей с Гестом: у него всегда находился повод ненавидеть себя. И сам Гест весьма этому способствовал.

Но стыду сейчас места не находилось, хотя Седрик ему даже обрадовался бы — слишком горячо было рядом с Карсоном, который как раз совершенно не стеснялся. Он шумно приходил в себя, его мощная грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, и Седрика охватывала дрожь, хотя он и был предельно утомлён. Но то, что с Гестом не представлялось возможным, с Карсоном обретало новые смыслы. Да, Седрик желал его снова, будто и не существовало времени и само желание разлилось в нём и смешалось с кровью. И, что поразительнее всего, с Карсоном Седрик мог не бояться проявлять силу своих чувств.

Он хотел подняться, но Карсон привлёк его к себе сильным рывком, и Седрик замер в его объятиях.

— Я думал, знаю, как бывает, — прохрипел охотник. — Но даже не представлял, что может быть настолько хорошо.

Седрик всё же смутился от этих слов, но то было не смущение, вызванное чувством вины и недовольством собой, а жгучее, приятное чувство, на грани с вожделением. Он воспринял слова Карсона как похвалу, и благодарность отозвалась в нём со всей силой.

— Может быть гораздо лучше, — не подумав, сказал он, и по привычке застыл, поражённый своим напором. Но тут же расслабился, услышав тихий смех Карсона, и позволил себе закончить: — Я думаю, мы поймём это в ближайшее время.

Карсон прижал его к себе, и в каждом жесте сквозила гордость, победа, чувство собственности. Седрик теперь принадлежал ему, он и сам знал. Но эти отношения не станут рабством, нет; это будут равноценное партнёрство, узнавание друг друга, уважение, нежность и сила, просто Карсон всегда будет за его спиной — защитой, а не укором и насмешкой.

Впрочем, так далеко Седрик не собирался загадывать, мысли сами по себе строили в его голове такое странное будущее.

— Рядом с тобой я думаю иначе, — сказал он.

— Ты думаешь так, как никогда себе не разрешал. Свободно. Так всегда будет, Седрик. Я ни единым словом не унижу тебя и не ограничу твою свободу.

— Знаю.

Откуда? Откуда приходит это знание — о другом человеке, который не так долго пробыл рядом, не пережил с тобой потери и радости, но просто пришёл однажды и забрал всё целиком? И ты боишься, но это мистическое знание ведёт тебя за ним, и нет пути, кроме как подчиниться, а пойти против значит предать себя.

«Седрик счастлив. Релпда счастлива».

Седрик вздрогнул от неожиданности.

— Вот проклятье, — простонал он.

— Что?

— Драконица.

Они оба совершенно забыли о ней, что неудивительно. И Седрику теперь предстояло гадать, как много чувствовала через него Релпда и какие именно эмоции разделяла с ним. Самое время устыдиться.

«Релпда не подглядывала, — заверила драконица, ощутив смятение Седрика. — Релпда не стала бы, Седрик дал понять, что это только его».

«Всё в порядке, красавица моя. Спасибо, что сохранила это для меня».

«Релпда всегда будет так делать».

Всегда. Какое тяжёлое слово. Раньше «всегда» означало дальние дороги, живые корабли, узкие пути Трехога, торговые сделки, ограниченный мир Удачного, дома Геста, его постели. Слово, вырезанное на медальоне бездумно и наивно. А сейчас? Седрик не представлял. И понял, что ему это нравится, что трепет, который он испытывает сейчас, во много раз сильнее страданий по Гесту и прошлой жизни.

Даже у драконицы не было сомнений, что будет «всегда», что оно будет иным.

«Оно будет блестящим и серебряным, — мечтательно передала свою мысль Релпда. — Я вижу».

«Почему серебряным?»

«Ты увидишь сам. Потом. И ещё медным. Медным и серебряным».

«Медным?»

«Медным, как Релпда, когда Седрик её почистит».

«Тогда оно будет прекрасным», — искренне ответил Седрик, и тёплая волна любви драконицы захлестнула его с головой.

— Ну что? — спросил Карсон. — Нам следует быть тише?

— Нет. Релпда не станет подсматривать.

— Даже если бы она стала, не уверен, что готов чем-то пожертвовать, — ухмыльнулся Карсон. Седрик улыбнулся в ответ.

— Мы говорили о будущем.

— И каким же оно будет?

— Нашим.

Запах смолы в их каюте до утра был тягуч, как чувство, которое слишком долго сдерживали, а затем выпустили на волю.

 

 


Название: Желания королей

Автор: nano_belka

Бета: Aviendha

Канон: Хроники Дождевых Чащоб

Размер: мини, 1258 слов

Пейринг/Персонажи: Грефт/Татс, Тимара

Категория: слэш

Жанр: PWP

Рейтинг: NC–17!кинк

Краткое содержание: Тимара снова подглядывает.

Предупреждения: ООС персонажей и некоторая принципиальная АУ книжного события; подглядывание.

 

Когти Тимары неаккуратно цеплялись за стволы деревьев, срывая кору. После очередной ссоры с Синтарой она была способна только гневно перепрыгивать с ветки на ветку, словно причудливый зверёк, не чувствуя ног и рук. В ушах у неё стояли высокомерные слова драконицы: «Таким, как ты, никогда не стать королевами».

Не то чтобы Тимара стремилась быть королевой — в её понимании даже это слово было довольно глупым и взбалмошным, как сама Синтара, — но ничто не злило так, как упрямая драконья самовлюблённость.

Мысли драконицы сейчас от Тимары были закрыты, но сожаления она не испытывала. Только бешеную, звериную ярость.

В последнее время ей больше всего хотелось спрятаться в самых густых зарослях чащоб и забыть о собственном существовании.

Непонятные отношения с мужчинами смущали её и вынуждали обращаться к собственной уродливой сущности — несмотря на явно высказанную симпатию Грефта, несмотря на преданность Татса, она была уверена, что в глубине души оба считают её ничтожеством.

Обрушившись на очередное дерево так, что оно закачалось, Тимара замерла, услышав знакомые голоса. Один — низкий, вкрадчивый, уверенный — принадлежал Грефту. Во втором, тихом и спокойном, угадывался Татс. Что они могут делать вместе?

Выглянув сквозь сплетение ветвей, Тимара увидела то, от чего обомлела. Бывшие смертные враги стояли друг напротив друга, и их разговор отнюдь не напоминал ссору. Ведь это не ссора, когда слова мешаются с поцелуями?

Грефт был полностью обнажён, и его изменённое Чащобами тело вовсе не выглядело уродливым. Полностью покрытое чешуёй, твёрдое, оно сияло на солнце и казалось чистым великолепием. Тимара залюбовалась против воли, в то время как восторг её старого друга носил иной характер.

Тимаре было интересно, каково целовать эти сухие чешуйчатые губы — больно, остро, неприятно? Но судя по стонам Татса, дело обстояло иначе. Тимара представила, как приподнимаются зубчатые края чешуек, не больно, но дразня касаются губ; как скользит между губами язык, влажно дотрагиваясь до лёгких царапин. Как, должно быть, приятно обнимать крепкое и твёрдое тело, несравнимо жёстче и сильнее твоего. Нежная человеческая кожа ощущает боль от таких касаний, но эта боль на грани наслаждения.

Татс опустился перед Грефтом на колени, и хотя Тимара не видела, что именно он делал — всё было предельно ясно по вздохам Грефта, по виду его пальцев, путающихся в волосах Татса, по ритму движений и влажным, непристойным звукам. Тимара воображала, каков орган Грефта: как он выглядит, как ощущается, каково держать его в руке и чувствовать внутри. Она осадила себя за такие мысли, но невозможно было не думать, что ответы на её вопросы прекрасно знает Татс.

Её друг детства, лицемерный ухажёр. Любопытство затмило шок от открытия невероятной любовной связи.

В том, что она была любовной, трудно усомниться.

И Татс, и Грефт действовали так, словно многое друг о друге уже знали. Вот Грефт рывком поднял Татса с колен и сжал его в объятиях, целуя; вот Татс застонал, когда Грефт несколько раз потёрся о него всем телом, сдёрнул шорты и приподнял, прижимаясь к обнажённому, возбуждённому телу. Ноги Татса скрестились у Грефта за спиной, а звуки поцелуев становились всё невыносимее и развратнее, будто страсть в действительности не отличалась от стихии.

Тимара видела, как они на мгновение отстранились друг от друга — Грефт начал целовать лицо и шею Татса, облизывая вязь татуировок, а Татс дышал прерывисто и часто; потом их языки встретились в воздухе и сплелись в глубоком поцелуе. Грефт не испытывал видимых усилий, удерживая Татса на руках. Его пальцы глубоко впились Татсу в бёдра, бугристые мышцы под твёрдой чешуёй на руках вздулись. Тимара подумала, что тяжесть и боль могут лишь толкать глубже в пропасть, усиливая желание.

Грефт прислонил Татса к стволу дерева, Татс чуть опустил ноги, но продолжал опираться на Грефта, обнимая его за плечи. Тимара зажмурилась, когда Грефт толкнулся вперёд, ещё раз, ещё. Спина Татса, ритмично поднимаясь и опускаясь, тёрлась о ствол дерева.

Это должно быть больно и странно, и лицо Татса должна бы исказить мучительная гримаса, уродливо ломающая рабские татуировки. Но вместо этого… Тимара слышала их поцелуи, общие вздохи и стоны, и шёпот, и почти крики, поглощаемые лесом. Она слышала, как трещит дерево, и даже сквозь сомкнутые веки ощущала мелькание листьев и ветвей.

Как стихия. Неужели это самое чувство толкает людей навстречу друг другу? Разжигает кровь, будоражит воздух между ними? Как это случилось у Грефта и Татса? Почуял ли Грефт терпкий человеческий запах, и его зрачки сузились от удовольствия, и влечение оплело разум, как древесные корни? Бросил ли он на Татса взгляд, от которого подкосились ноги? Быть может, они ссорились и обменивались угрозами, а после так же яростно бросались друг на друга? И мелкие раны и ожоги на лице Татса — следы поцелуев? А что, если всё его тело украшено кровоподтёками и синяками не из-за драк, а от иной борьбы?

Как у них произошло всё в первый раз, сколько времени им понадобилось потом, чтобы прийти в себя, отыскать одежду и спокойно вернуться, притворяясь врагами? У Тимары закружилась голова.

Немного ненависти — как пряность, но ты с радостью ощутишь её вкус, потому что не можешь противиться. Тело — предатель, тело — опасность.

Тимара приоткрыла глаза и увидела, как Грефт поднял Татса, отрывая от дерева, уложил на землю, перевернул на живот, навалился на его спину и…

И это безумие продолжилось, только ещё неистовее, ещё слаще и сильнее. Тимара услышала и почувствовала, когда всё завершилось — непередаваемым стоном, словно дыхание у них в этот момент слилось в один протяжный вдох.

Грефт перекатился на спину, Татс остался лежать на животе, глубоко дыша. Их тела были влажными от пота, и Тимара тоже взмокла. Она забралась поглубже в ветви, переводя дыхание, но ей было видно, как ходит ходуном мощная грудь Грефта, как он продолжает ласкать свой влажно блестящий орган, снимая напряжение, словно ему мало всего, что случилось. Тимара наконец могла рассмотреть то, что не давало ей покоя: да, его мужской орган зарос чешуёй, и только ярко-красная головка казалась уязвимой, а когда Грефт двигал рукой вверх-вниз, чешуйки приподнимались и опускались в такт движениям. Возможно, видимая твёрдость — только обман, и на самом деле чешуя ещё более чувствительна к прикосновениям? Она сверкала на солнце, и Грефт выглядел, словно диковинное морское чудовище, выброшенное на берег. Он переливался и сиял, и Татс восхищённо на него смотрел. Он протянул руку к бёдрам Грефта, накрыл его пальцы своими, поглаживая, сжимая, перебирая.

— Какие женщины, — услышала Тимара голос своего друга, — после такого?

Грефт ухмыльнулся.

— Самкам нужно внушать иллюзию власти. Они должны думать, что управляют ситуацией и имеют значимость. В противном случае, мы будем иметь дело с бесполезными истеричками, — лениво сказал он, проводя пальцами по спине Татса.

— Мы и так имеем с ними дело, — ответил Татс. — Тимара тому пример.

Тимара словно оказалась нос к носу с презрительной драконицей. Услышанные слова могли быть мыслью Синтары, отдалённым эхом ненависти жителей Трехога, яростным уколом во время ссоры, горькой правдой от матери… Но только не Татс, он не может так думать о ней и уверять, что влюблён! Это какая-то ошибка, чарующая магия отмеченных Чащобами, которую Тимаре только предстоит постичь; это опыт и самоуверенность Грефта сбили Татса с толку. Грефт заставляет всех говорить то, что удобно ему самому. Злые слёзы жгли глаза. Тимара отказывалась верить в такое очевидное предательство.

Но эти двое улыбнулись друг другу понимающе — как люди, мыслящие одинаково; скрепили свою связь расслабленным поцелуем. Даже если Грефт применял какие-то чары, было не похоже, что Татс особо им сопротивляется.

Нагота обоих была красива по-своему, и разница между ними только придавала пикантности и красоты.

Татс долго целовал Грефта — в губы, которые Тимара ненавидела (и боялась однажды увидеть такие же на своем лице); в губы, которые невозможно желать для поцелуев — а затем склонился над ним и взял в рот его орган.

Тимара развернулась и рванула сквозь ветки обратно, уже не заботясь о том, что шумит.

«Таким, как ты, никогда не стать королевами, — звучали в её голове слова Синтары, — настоящие королевы всегда одиноки и не зависят от похоти самцов».

 


Название: Иногда ты бываешь странным

Автор: Мириамель

Бета: Aviendha

Фандом: вселенная Элдерлингов, «Сага о Видящих»

Пейринг: Ночной Волк в теле Фитца/Молли

Категория: гет

Размер: мини, 1522 слова

Жанр: PWP

Рейтинг: NC–17!кинк

Краткое содержание: Фитц слишком измучен, и Ночной Волк, чтобы охранять его, берёт контроль над его телом.

Предупреждение: Ментальная связь и управление чужим телом.

 

Я не помнил, как попал в постель.

Я снова задрожал. Рядом со мной пошевелилась Молли. Она прижалась ко мне и сонно улыбнулась.

— Ты иногда бываешь странным, — тепло выдохнула она. — Но я тебя люблю. — Она снова закрыла глаза.

Ночной Волк!

Я здесь.

Он всегда был здесь. Внезапно я понял, что не могу задать вопрос. Я не хотел знать.

Робин Хобб «Королевский Убийца»

 

Мокрый день. Мыши забились по норам, зайцы прячутся под кустами. Дождь отбивает запах хищника, но не даёт ему учуять добычу. Шкура промокла и отяжелела. Ветер топорщит шерсть и царапает глаза. К брюху липнут листья и сучья. Липкая грязь расползается под подушками лап, просачивается между пальцами. Маленький Брат мог бы вытащить противные комки, но вместо этого занимается своими глупыми делами.

Поспи. Во сне плохая погода пройдёт быстрее.

Мне было бы легче уснуть, если бы ты принёс мне мяса. Или имбирный пряник.

Я у короля. Иди поохоться, если голодный.

Маленький брат закрывается. Очень умно — советовать голодному волку охотиться.

Если потрясти головой, удастся избавиться от части воды, пытающейся пробраться в уши. Если как следует отряхнуться и заползти под эту вот корягу, будет не так мокро.

Слишком много «если». Это человеческие мысли. Волки не думают о возможностях. Никакие мысли не остановят потоки воды и не превратят их в жирных ленивых кроликов. Мир таков, какой он есть. Что могло бы быть, не должно иметь значения.

Снова человеческая мысль. «Должен» — понятие из странного мира Маленького Брата.

Пусть о долге думает человек. Волку более пристало сунуть нос под хвост и переждать шторм.

Стоит прилечь отдохнуть, как Маленький Брат находит неприятности. Другие люди напали на него, странно, не так, как напал бы волк. Охота сегодня не задалась, и, оказывается, очень приятно толкнуть много возомнившего о себе человека. Он получает весь нерастраченный азарт.

МЫ СТАЯ!

Толкнуть мало. Враг устоял и снова нападает.

Маленький Брат после занятий со своим королём скулит, как детёныш, и столь же беззащитен. Никому нельзя нападать на детёныша, никому нельзя нападать на Маленького Брата. Непонятно, откуда взялся серебристый мост, но на его противоположном конце стоит обидчик. Неизвестный, страшный мост. Взбежать и схватить врага за горло, разорвать когтями, чтобы вместе с Маленьким Братом разделить это мясо. Плохой человек, напал на нас, но станет хорошим мясом, которое нас насытит. Или плохое мясо? Колется мыслями, серебрится, как мост, и больше не хочется его есть. Хочется, чтобы человек просто перестал быть.

Не убивай. Не убивай! НЕ УБИВАЙ!

Тоже почуял, что это плохое мясо? Нет, это снова правила людей. Они не стоят времени, которое нужно для того, чтобы в них разобраться. Можно слушаться Маленького Брата, он знает все эти глупые правила. Волку нет до них дела, но для Брата они важны.

Бросает врага: пусть корячится и боится. Брат становится совсем маленьким, съёживается подобно щенку. Встать над ним, скалиться, зарычать: он велел отпустить, но если ещё нападёт — загрызу. Не успеет остановить.

Ускользает. Враг что-то сделал с ним, или Маленький Брат сам сделал с собой что-то. Трудно понять, что происходит. Шаги, голоса, спор — всё тише и дальше. Круги перед глазами. Тошнота — очень плохо, сегодня Маленький Брат съел хороший обед, жалко его потерять. Звуки стихают. Непонятно, ушли люди или уши больше не хотят слушать.

Брат. Ты умираешь?

Нет. Но мне больно.

Отдыхай. Я буду сторожить.

В тёплой постели приятнее, чем на мокрых листьях. Слабое тело Маленького Брата цело: в схватке участвовало только то, что находится внутри, самость. Волку достаётся здоровое, но очень сонное тело. Не настолько сонное, чтобы не услышать шаги.

Тело помнит, как двигаться. Это хорошо. Оно знает, как открыть дверь, а волк чует, кто стоит за порогом.

— На кого ты похож!

Упирает руки в бока, смотрит сердито — сдвинула эти свои человеческие брови, смотрит исподлобья. Значит — сердится? Этот нос плохо чувствует запах, но удаётся уловить… грусть? Грусть, вот что она решила спрятать под сердитыми взглядами. Люди любят прятать свои истинные чувства и намерения.

Почему она грустная? Тяжело разобраться без Маленького Брата. Может быть, голодна? Здесь нечего есть, не пахнет ничем, кроме комнаты, в которой слишком долго жил человек. И странных трав, которыми тянет из щели в стене. Волк мог бы наловить для неё столько дичи, что хватило бы на дюжину самок. Но здесь нужно быть человеком, чтобы добыть еду. Может быть, её утешит, если подойти поближе и извиниться?

Она недавно ела, от губ пахнет сладостью и имбирём. Больное сознание Маленького Брата на время оставило это тело, и его больше не тошнит. Ему снова нравится вкусная еда. Лизнуть губы — точно, имбирный пряник. Может быть, у неё есть ещё один в кармане? Маленький Брат всегда достаёт их из карманов. Надо проверить все эти слои ткани — выходит долго, потому что очень много складок. Руки — полезная штука. Иногда. Довольно часто. Но нужно долго учиться, чтобы пользоваться ими. Иначе выходит вот так вот бестолково.

— Что ты делаешь?..

Больше не сердится? Удивлённая? Не только. Дыхание частое, кровь приливает к коже. Если приблизиться к безволосой щеке, чувствуется, как от лица исходит жар. Человеческий нос плохо чует, но этот запах ни с чем не спутать. Она загрустила и пришла к своему самцу за утешением.

Тело полностью оправилось и с готовностью отвечает на призыв женщины. Нужно сделать, как делает Маленький Брат: взять за руку, завести в комнату и закрыть дверь.

— Фитц, — она улыбается и обвивает шею тёплыми, пахнущими воском руками. Ей всё ещё невесело, но начинает проступать надежда. Это почти так же приятно, как странно большие молочные железы, упершиеся в грудь этого тела. Интересно, зачем человеческой самке такие большие? Сунуть нос, чтобы проверить, и наткнуться на слой ткани. Людям, безволосым, приходится пользоваться искусственными шкурами. И руками, чтобы их снять. Но тяжело: столько пальцев, каждый должен шевелиться независимо. Разорвать нельзя: женщине Маленького Брата будет больно, а одежда для людей является ценностью. Почти как мясо. Её тоже нельзя портить. Волк никогда не следил, как следует обращаться с одеждой. Не знает, что надо сделать, чтобы выползти из неё.

— Что ты делаешь? — звучит раздражение и нетерпение. Это понятно, волк чувствует то же самое. — Дай я.

Так интересно наблюдать за стремительными движениями пальцев. Завязки поддаются ей так же легко, как кость волчьим зубам и иглы дикобраза Маленькому Брату. Настало время подумать об одежде Маленького Брата. Женщина решает то же. Обнажившись, она начинает раздевать партнёра. Становится холодно, но когда она снова охватывает сильными руками, на смену приходит жар.

Губы приятно пахнут пряником. За ушами, там, где начинают расти волосы, воняет резким, неестественным, отдалённо напоминающим цветы. Бесполезная штука: перебивает запах тела. Даже не хочется заниматься шеей, несмотря на нежный изгиб и учащённые вздохи от каждого прикосновения.

Увлекает на кровать и падает на спину. Волосы распушаются вокруг головы. Надо, чтобы не шевелилась, а то запутается. Забраться сверху, опершись коленями по обе стороны от неё. Кровать шевелится, прогибается: ненадёжная, не как земля.

Сильные руки обхватывают бока. Тёплые, безволосая кожа ощущает каждое движение. Плотно прижимает ладони и неторопливо оглаживает. Закрыть глаза, чтобы не отвлекаться и чувствовать.

— Что с тобой, Фитц? — тихое, нежное, пощекотавшее щеку. Выдохнуть. Открыть глаза.

Спуститься ниже, потереться о молочные железы. Об одну, потом о вторую. Мягкие, колышутся от прикосновений. Упруго проминаются под языком. Соски торчат и цепляются за кожу. Пахнут, не так, как остальное тело. Ещё приятнее.

Отстраниться, встать над ней, опираясь на колени и кулаки.

Подо мной, вся, моя. Раскрытая. Чисто, хорошо пахнет — там, где не испачкала себя вонью. Хорошо сложенная, здоровая. С сильными мышцами, глубокой грудной клеткой, длинными ногами, ясными глазами, блестящими волосами. Регулярно и хорошо питается. Родит сильных детёнышей и сможет их выкормить.

Присесть на пятки, сунуться в треугольник редких волос. Запах возбуждённой самки. Напряжённые мышцы на внутренних сторонах бёдер. Напрягает низ живота, и кожа между ног ритмично натягивается. Волк зарывается носом в жёстких тёмно-рыжих волосах, ищет щель. Язык нащупывает складки тела, проталкивается между ними, раскрывает. Пробует тягучий, тяжёлый аромат — только так можно им насладиться. Лизнуть — она дёргается, стонет. Кровать пошатывается. Лизнуть ещё — снова дёргается. Склонить голову набок, чтобы язык расположился по форме щели, и начать лакать. Она двигает сведёнными от напряжения бёдрами, медленно, неритмично. Волк двигает языком медленнее, следуя каждому движению, с силой проводя по скользкому телу, ощупывая каждый бугорок. Дышит всё более рвано. Задерживает дыхание. Вскрикивает и бьётся, вжимаясь в лицо и глубже насаживаясь на язык.

Влажная, расслабленная, притягивает вверх, касается мягкими губами. Сгибает ноги, приподнимается. Волк опускается навстречу и сам собой скользит по мокрому в расслабленное тело, которое вздрагивает и обхватывает в ответ. Терпит запах за ушами, оказавшийся так близко к его носу. Слушает дыхание, подхватывает каждое движение. Женщина достигает наслаждения снова, вместе с волком. Потом они отдыхают и совокупляются снова. Потом женщина засыпает, больше не грустная, с раздвинутыми ногами и лежащим между ними волком.

Очень сонным волком. Собрался покараулить Маленького Брата и вот тоже уснёт. Истома в теле, умиротворяющий запах вокруг.

Вдруг волк распахивает глаза, задерживает дыхание. Сердце начинает биться часто и сильно. Слабый, ни на что не годный человеческий нос! Волк фыркает, и тёплая женщина под ним шевелится, не просыпаясь. Только сейчас понял!

Аккуратно сдвигается, чтобы не давить на живот. Вспоминает, что у людей есть руки, и кладёт ладонь на пока ещё плоский живот. Мягкий, беззащитный. Там живёт детёныш. Она знает? Если да, почему не говорит Маленькому Брату? Почему была грустная? Сомневалась, что он сможет её защитить? Беспокоилась, где взять еды?

Снова человеческие переживания. В них нет никакого смысла. Главное, что волк умеет молчать и не лезть не в своё дело. Женщина расскажет Маленькому Брату, когда сама захочет.

Остаётся надеяться, что его небогатого ума хватит на то, чтобы ничего не испортить.

 

 


3.4 Челлендж

Название: Прошу вас, дайте мне ответ, наш Шут девица или нет?

Автор: Мириамель, также в обсуждении участвовали Глинтвейн, Aviendha, Фатия, nano_belka

Бета: Aviendha

Форма: фандомная аналитика больше 2000 слов

Фандом: вселенная Элдерлингов

Рейтинг: R

Размер: 2 339 слов

Примечания: 1) Можно читать «какоридж»: рекомендовано тем, кто не знаком с нашим каноном.

2) Все приведённые цитаты — из книг Робин Хобб, если не указано иное.

3) Жирный шрифт в цитатах — выделено нами. — fandom RobinHobb 2013.

Предупреждение: Осторожно, содержит спойлеры.

 

Прошу вас, дайте мне ответ,

Наш шут девица или нет?

И что, скажите, мы найдем,

Когда с него штаны сорвем?

«Странствия Убийцы»

 

Шут (он же Янтарь, лорд Голден и Любимый) — самый загадочный персонаж в цикле, посвящённом миру Элдерлингов. Каждый знает о нём только то, что он рассказывает о себе сам, а это не так много. Из всех героев цикла только Фитц удостоился чести узнать его настоящее имя — и то лишь спустя двадцать лет знакомства. На вопросы же, какого Шут пола, он никогда не отвечает прямо. А для фандома это очень важный момент: как маркировать наш главный ОТП — Фитц/Шут? Слеш? Гет? Секс с НЁХ?

 

Чудесный ребёнок! Это симпатичный мальчик или страшненькая девочка?

Анекдот

 

Начнём по порядку. В первой трилогии о Мире Элдерлингов — «Саге о Видящих» — сперва не поднимается данный вопрос. Шут — мальчишка короля Шрюда, и у главного героя, Фитца, не возникает никаких сомнений в его гендерной принадлежности. Только в третьей книге менестрель, не иначе как ведомая женской интуицией, заподозрила Шута в том, что тот, во-первых, женщина, а во-вторых, влюблена в Фитца. Что ж, по крайней мере, в одном менестрель не ошиблась — Шут действительно влюблён в Фитца. Но с его полом не всё так однозначно.

Шут — мастер перевоплощений. Он играет тот образ, который лучше всего подходит для выполнения текущей задачи, будь то аристократ или рабыня, придворный дурачок или мастер резьбы по дереву. По его словам, отыгрываемые им персонажи являются гранями его личности, не более, но и не менее. В первой трилогии он предстаёт перед читателем королевским шутом, и именно этим именем называет его Фитц. В трилогии о живых кораблях Шут выступает в роли резчицы Янтарь. И наконец в «Саге о Шуте и Убийце» он отыгрывает джамелийца — лорда Голдена.

Никто никогда — кроме Фитца в последней книге — не видел Шута обнажённым. Фитц, глазами которого мы чаще всего наблюдаем за Шутом, неоднократно замечал, как мало Шут спит, вставая раньше всех и ложась позже всех, и насколько тот чистоплотен. Фитц не пытался проанализировать эти факты. Однако во время их разлуки за тысячи лиг от Фитца Янтарь обучила одну девушку кое-чему любопытному:

 

Янтарь взяла ее к себе в дом. Помогала кроить и шить мальчишескую одежду… Более того, Янтарь сама одевалась мужчиной и наставляла Альтию, как вести себя, как двигаться, как ходить и сидеть, чтобы ее принимали за парня. Она объяснила Альтии, что была когда-то актрисой в небольшой труппе. Сыграла много ролей, как женских, так и мужских.

«Если придется говорить — голос должен исходить вот отсюда, — поучала она, надавливая Альтии под ребрами. — Но лучше старайся открывать рот пореже. И опасности меньше, что выдашь себя, и принимать станут лучше. И среди мужчин, и среди женщин болтунов куда больше, нежели умеющих слушать. Научись слушать людей — и тебе простятся очень многие недостатки…»

А еще Янтарь обучила ее пеленать грудь, да так ловко, что повязка казалась не толще плотной нижней рубахи, а торс становился вправду мальчишеским. Она же посоветовала наготовить интимных женских тряпочек из темной материи в виде… носков. «Тебя всегда поймут, если увидят, что ты стираешь грязные носки. А вообще постарайся, чтобы тебя считали невыносимым чистюлей. Стирай одежду вдвое чаще товарищей, и спустя время к этому все привыкнут. И еще. Привыкай обходиться меньшим количеством сна. Ибо тебе придется либо вскакивать раньше всех, либо ложиться самой последней — иначе кто-нибудь да разглядит твою наготу. И — самое важное. Ни с кем не делись своей тайной. Это не тот секрет, который один мужчина способен утаить от других. Если хоть кто-нибудь на борту прознает о том, что ты женщина, — всему конец…»

«Волшебный корабль»

 

Эта Янтарь на удивление хорошо знает, как изображать из себя мужчину… или всего-навсего никому не позволяет разглядеть свою наготу? В книге «Золотой Шут» мы узнаём о татуировке на его спине — татуировке, которую он показал единственному человеку — Фитцу. Возможно, Шут так хорошо умеет скрывать своё тело только потому, что прятал спину? Но тогда почему он старательно прижимал к груди простынь, когда показывал Фитцу татуировку?

 

Белые

Шут — не в полной мере человек. Он как Белый Пророк является потомком вымершей расы Белых — наряду с Прилкопом и Бледной Женщиной. Несмотря на то, что они скрещивались с людьми и оставляли жизнеспособное потомство, у них есть ряд признаков, которые являются, видимо, рецессивными: белая кожа и странные «линьки», низкая температура тела, высокая продолжительность жизни и медленное взросление. Странная физиология существа со странным происхождением. Это наводит на подозрения, правда?

Однако после того, как Фитц во всех подробностях рассмотрел Бледную женщину, приходится отказаться от привлекательной идеи связать гендерную необычность Шута с его происхождением.

 

Бледная Женщина стояла обнаженная на роскошном белом ковре, спокойно разглядывая нас, в то время как ее вытирали две служанки, лица которых ничего не выражали. У меня возникло ощущение, что она нисколько не смущается своей наготы и наших взглядов. Я обнаружил, что она вся, с головы до ног, белая, словно ее вылепили из снега или сделали из мрамора. Мокрые белые волосы, с кончиков которых капала вода, облепили голову. Робкий намек на розовый цвет тонким кольцом окружил соски округлой груди.

Как и у Шута, у нее были длинные изящные руки и ноги и гибкая талия, но роскошные грудь и бедра. Ни один мужчина не мог посмотреть на нее и не испытать желания ею обладать.

[…]

Она стояла передо мной, и желтый свет жаровни ласкал ее тело и лицо. Она приподняла руками белую тяжелую грудь, словно предлагая мне попробовать ее на вкус, потом медленно опустилась рядом со мной и откинулась назад, раскрыв руки и раздвинув передо мной ноги.

«Судьба Шута»

 

Как мы видим, Бледная Женщина, которая, без сомнения, является потомком расы Белых, со всей определённостью является женщиной, а значит, списать особенность Шута на его принадлежность к Белым нельзя.

Помимо этого, принадлежность Шута к потомкам Белых затрудняет определение его пола по косвенным признакам, таким как рост и физическая сила. Фитц неоднократно называет себя очень высоким, и в то же время из его POV мы узнаём, что Шут нисколько не ниже. В тяжёлой, полной боли жизни Фитца не раз случались ситуации, когда Шуту приходилось на руках тащить его, бессознательного, в безопасное место. Вряд ли нетренированная женщина — обычная человеческая женщина (а на протяжении всех девяти книг нам ни разу не показывали и не рассказывали о том, чтобы Шут занимался физическими упражнениями) — смогла бы далеко унести воина. Но в книгах о Мире Элдерлингов неоднократно подчёркивается необыкновенная сила Белых Пророков, в том числе и Белой Женщины, благодаря чему физическую силу Шута нельзя рассматривать как довод в пользу мужского пола.

Точно так же мешает сделать вывод о поле Шута отсутствие у него запаха. Будь он обычной женщиной, нос Ночного Волка непременно уловил бы запахи менструальных выделений, а связь Уита между Ночным Волком и Фитцем тотчас же сделала бы тайну Шута достоянием Фитца. Но то, что этого не произошло, не аргумент за мужской пол: Ночной Волк называет Шута Лишённым Запаха, и возможно, это касается также и его крови.

Шут никогда не бреется, но из-за того ли, что на самом деле является женщиной, или потому, что у Белых в принципе отсутствует растительность на лице? Загадка. Но у Прилкопа, Чёрного Человека, Белого Пророка давно минувшего столетия, растительность на лице не упоминается, зато описываются морщины вокруг рта. Возможно, он регулярно брился, живя в отшельничестве на заснеженном острове, а возможно, у потомков Белых некогда не растут бороды. А может быть, на самом деле Прилкоп — женщина или гендерфрик вроде Шута. В каноне нет ответа.

Таким образом, Шут получается дважды «чебурашкой»: первый раз как Белый Пророк, и второй раз — просто потому, что он Шут. Путём сравнения его с другими Белыми Пророками мы попытались отделить личные особенности от групповых. Правда, это ни на йоту не приблизило нас к отгадке тайны его истинного пола.

 

Шут о своём поле

Шут ни разу не ответил чётко и однозначно на вопрос, какого он пола. Он сердился, отшучивался — зачастую довольно зло — утверждал, что пол не имеет никакого значения. «Скажи мне, Фитц, ты любил Молли или то, что было у нее под юбками?» — вот единственное, чего удалось от него добиться прямыми расспросами

Такая реакция может говорить о многом. Как мы показали выше, Шут такой непонятный вовсе не потому, что является Белым Пророком. Возможно, он один такой уникальный. Как он к этому относится? Спокойно принимает свою особенность наряду с внешностью альбиноса или комплексует по этому поводу? Канон не даёт однозначного ответа на этот вопрос.

В пользу просветлённости и принятия себя таким, какой он есть, говорит тот факт, что у Шута было очень счастливое детство. Как мы знаем, основы восприятия себя, мира и своего места в нём закладываются в раннем возрасте. Таким образом, у Шута — тогда его ещё звали Любимым — была возможность вырасти в гармонии со своим телом.

С другой стороны, многое в его поведении говорит о психологических защитах. Его слова о том, что пол не имеет никакого значения, могут свидетельствовать о том, что он пытается убедить не только других, но и сам себя. Шут никогда не раздевается при людях и ни разу не был замечен в сексуальной связи — хотя о том, что он всё же способен на эротические переживания, говорит тот факт, что он отреагировал на любовный амулет, когда его надел Фитц.

Золотое детство Шута продлилось слишком недолго, а то, что потом случилось с ним в школе Белых Пророков, кого угодно выбьет из колеи. Возможно, у него с юности комплекс по поводу внешности. Фитц до определённого возраста воспринимал его как совершенного уродца, видимо и сам Шут считал себя таковым. Даже когда он перестал быть альбиносом, он продолжал оставаться слишком худым; рядом с мускулистыми крепкими воинами и моряками он мог казаться себе совсем не красивым, даже когда Фитц уже смотрел на него другими глазами. Возможно, Шут прятался от посторонних глаз и скрывал своё тело именно из-за стеснительности, а не потому, что скрывал тентакли или бюст.

Также в пользу вполне определённого пола Шута говорит то, что после того, как Фитц при помощи Скилла узнал о нём всё, его отношение к Шуту нисколько не изменилось, в том числе и в том, что он так же трудно принимал решение перед расставанием в хижине Прилкопа, хотя ему очень не хотелось отпускать Шута.

 

Мнение команды

Малта_Вестрит: я считаю, что Шут — бесполое создание. Ну… имя «Любимый». По его же словам оно могло принадлежать как мужчине, так и женщине в его народе. Потом, в конце так и осталось загадкой, какого же он пола. Третье — ничего не известно о его увлечениях помимо Фитца. То бишь, похождения лорда Голдена вполне вероятно были лишь слухами, которые он сам же и распускал.

Потом уединение и в мужском, и в женском обществе, которое он так жаждал. Его, по сути, кроме Фитца, никто не видел без одежды.

Ну и слова Белой Женщины о том, что он никогда не сможет дать Фитцу то, чего он желает. А она может родить ему ребенка.

Как себе это представляю? Без вторичных половых признаков. Вообще, гладкий и костлявый, как стиральная доска. Почему без? Потому что борода и усы у него не росли. По крайней мере, никто не видел, как Янтарь бреется.

Секс? Думаю, да. И, как ни прискорбно мне это признавать, скорее всего, анальный.

 

Анон-элдерлинг: В массовой литературе редко встретишь ситуацию, когда один из центральных и наиболее любимых фандомом персонажей оказывается полным НЁХ. Сводить такую редкую неопределённость к просто мужчине или просто женщине можно, но зачем? Куда интереснее поиграть с разными вариантами. Например, вдохновившись Ле Гуин, придумать Шуту «плавающий» пол — пусть меняется с течением времени.

 

Янтарный анон: его слова о том, что «Шут не больше человек, чем я — волк», ничего не опровергают. Фитц и волк не один вид, но один пол. Он же не сказал «Шут не больше мужчина, чем я — волчица». Ну и, в конечном итоге, если Шут — женщина, пускай даже стеснительная, застенчивая, не знающая, как показать свои чувства, но всё же женщина (!), почему она сама стеснялась «противоестественности»? О какой противоестественности может идти речь, если в половом соотношении всё более чем традиционно?

 

Видящий-но-Молчащий: а ещё возможно, что ничего такого уж необычного у Шута с полом не было, никаких раздвоений. Всё проще и человечнее: Шут просто родился геем. Вспомним первые книги, когда оба они были детьми. И тогда, и позднее у Фитца ни разу не возникало сомнений, что Шут может быть девочкой или женщиной. У Ночного Волка, кстати, тоже, а животные такие вещи ещё лучше чувствуют, чем обладатели Уита, благодаря своему нюху.

Возможно, даже роль Янтарь Шуту в своё время подсказала Старлинг, а он уже со свойственным ему актёрским талантом её потом реализовал. А ведь Старлинг заподозрила Шута в том, что он — женщина, только потому, что сердцем соперницы чувствовала отношение Шута к Фитцу. Явных геев в Шести Герцегствах, скорее всего, не было, сравнивать Старлинг было не с кем, поэтому она обработала увиденную информацию и интерпретировала её согласно своему жизненному опыту: раз любит мужчину, значит женщина.

 

Анонимный Видящий: во время ссоры с признанием Шут объяснял Фитцу, почему он прикинулся женщиной: так его меньше опасались в Удачном и охотнее распускали языки, чем предстань он мужчиной.

В сочетании с тем, что ещё прозвучало в разговоре, а также с состоянием Шута, я склонна считать, что он говорил чистую правду, ибо слишком устал, чтобы сочинять ложь. Поэтому это не уклон в трансгендер, а, скорее, вынужденная мера, вызванная внешними обстоятельствами.

 

Истина

На основании вышеприведённых цитат и рассуждений невозможно сделать однозначного вывода. Более того, даже сама Робин Хобб затрудняется ответить на вопрос о поле Шута:

 

«Читатели часто задают мне этот вопрос, и честный ответ на него: «Не знаю». Хоть мне и известно о Шуте больше, чем вышло в книгах, его пол так и остаётся неизвестным. Честно говоря, мне самой не хотелось бы конкретизировать, так как это неизбежно повлияло бы на то, как я его пишу. Для меня он просто Шут, и нет необходимости характеризовать его как мужчину или женщину».

Онлайн интервью

 

Но одно известно точно: Шут физиологически отличается от обычного человека. Это узнал Фитц, когда воскрешал его и по клеточкам возвращал к жизни его тело:

 

«Шут не был в полной мере человеком. Той ночью я осознал всю его необычность. Мне казалось, что я хорошо его знаю. В эти долгие часы восстановления я понял его и принял таким, какой он есть. Что само по себе стало для меня откровением. Я всегда верил, что у нас гораздо больше общего, чем отличий. Оказалось, что я ошибался. Он был человеком не больше, чем я — волком».

«Судьба Шута»

 

Это самая точная информация, какую можно найти в нашем каноне, и она совсем не точна. Таким образом, наш канон оставляет большой простор для достраивания. От фантазии и кинков фикрайтеров зависит, как трактовать образ Шута, а из-за существующей неопределённости совсем не обязательно ставить в шапке АУ.

 

 


Название: Магия драконов

Автор: Мириамель, Aviendha

Бета: Aviendha

Форма: фандомная аналитика больше 2000 слов

Фандом: вселенная Элдерлингов

Рейтинг: R

Размер: 2 749 слов

Примечание: Перевод цитат из книг «Город драконов» и «Кровь драконов» выполнен автором, остальные цитаты даны в официальном переводе.

Предупреждение: Осторожно, содержит спойлеры.

 

Рассмотрев ранее магию с человеческой точки зрения, перейдём к драконам и всем, кто с ними связан: морским змеям, живым кораблям и Элдерлингам. Здесь можно ознакомиться с жизненным циклом и краткой историей драконьего рода. В этой статье мы постараемся не отвлекаться на катаклизм, в результате которого драконы едва не вымерли, и их последующее возвращение в наш мир; ограничимся физиологией, а историю затронем по минимуму.

Драконы в мире Робин Хобб не менее разумны, чем люди, но, в отличие от последних, не возводят города, не выстраивают сложных иерархических структур, не исследуют мир и не систематизируют знания. Они просто живут: едят, спят, спариваются и греются на солнышке. А когда что-то мешает им, используют все доступные средства, чтобы вернуться к прежнему образу жизни.

А средств в их распоряжении немало. Тут и наследная память, открывающая доступ к опыту десятков поколений драконов, и возможность передавать мысли на расстояния, и умение очаровывать людей, тем самым внушая им желание служить себе, и способность преобразовывать людей, делая из них сильных, красивых и долговечных слуг.

Драконы используют все имеющиеся в их распоряжении сведения, но не пытаются их анализировать, классифицировать или иным способом творчески обрабатывать. Так как во время описанных событий драконий род едва не был прерван, многие воспоминания и ценная информация оказались утрачены навсегда. Имеющихся обрывков слишком мало для того, чтобы читатель мог составить полную картину о сверхъестественных талантах драконов. Всё, что возможно, — это описать упомянутые в книгах способности и показать, каким образом они влияют как на жизнь драконов, так и на жизнь смертных.

 

Память

Природа драконов такова, что они способны получить все воспоминания съеденного ими существа, будь то животное, человек или другой дракон. Благодаря этому им не нужны письменность и библиотеки: всю необходимую информацию каждый дракон несёт в себе, а после смерти передаёт сородичам: у драконов не принято позволять пропадать ценным воспоминаниям, и поэтому умерших не хоронят и не оставляют на съедение падальщикам; их пожирают сородичи. Точно так же дракон съедает связанного с ним Элдерлинга после его смерти — это право дракона.

Добавим, что передавать память можно не только через плоть, но также и через слюну, кровь, а змеи передают через особый яд, и не только друг другу, но даже человеку:

 

Его ладони обожгло, потом они прикипели к покрытому слизью металлу. Но телесная боль оказалась сущим пустяком по сравнению с мучительным узнаванием. В мгновение ока Уинтроу постиг ее боль, постиг все мучения разумного существа, томившегося в заточении немыслимо долгое время — дольше, чем он был в состоянии уразуметь… Теперь он вместе с ней дышал обжигающим воздухом, это его нежная, тонкая кожа высыхала и трескалась, лишенная воды, это он с ужасом понимал, что еще чуть-чуть — и сделается слишком поздно…

[…]

Судорога отбросила Уинтроу прочь от обжигающего прута. Тело шарахнулось, уходя от боли, и он растянулся на полу. Он судорожно дышал и никак не мог отдышаться. Никакой жизненный опыт не подготовил его к столь ослепительной вспышке общности. По сравнению с той сопричастностью, которую он только что испытал, даже его связь с живым кораблем выглядела чем-то неуклюжим, искусственным и ненадежным. На несколько мгновений Уинтроу просто не мог отъединить свою личность от личности твари…

[…]

Между тем с Уинтроу что-то происходило. Что-то весьма скверное. Яд распространился по всему его телу. Распухшие веки закрыли глаза, дыхание свистело, едва проникая в отекшее горло. Из глаз и из носа текло, он чувствовал себя так, словно с него содрали всю кожу.

«Безумный корабль»

 

Когда морские змеи строят коконы, чтобы спустя полгода вылупиться из них драконами, взрослые особи помогают им, добавляя к материалам кокона свою слюну, а с ней и память. Чем больше драконов примет участие в постройке кокона, тем больше воспоминаний получит молодь, тем лучше будет она готова к взрослой жизни. Также для постройки коконов необходим совершенно особый песок, содержащий Серебро, о котором мы расскажем в дальнейшем.

О передаче памяти с помощью крови лучше всего показать на примере живых кораблей, которые и сами по себе представляют интерес как сущности, если и не обладающие магической силой, то, без сомнения, имеющие сверхъестественное происхождение.

Строили живые корабли — по незнанию, а не по злому умыслу — из коконов невылупившихся драконов. Благодаря яду морских змей и слюне взрослых драконов, а также песку, служившему основой коконам, материал обладал рядом особенностей. Первое время единственное необычное свойство таких кораблей — повышенная прочность и устойчивость к ядовитой воде Дождевой реки, разъедающей любое другое судно за несколько недель. Однако если три человека из семьи владельца корабля умрут на его палубе, тем самым отдав ему свои воспоминания, корабль оживёт, а его носовая фигура заговорит. Любая кровь, пролитая на борту живого корабля и впитанная в его материал — так называемое диводрево — вносит свой вклад в копилку памяти живого корабля. Однако если живой корабль осознает свою природу и примет как часть своей личности воспоминания мёртвого дракона, из кокона которого построен, живой корабль получит способность управлять впитыванием крови: теперь, не желая получать воспоминания, он может отторгать неугодную кровь, а вместе с ней и нежеланную память. Однако пока воссоединения со своим драконом не произошло, корабль автоматически впитывает всю попадающую на его диводрево кровь и все воспоминания, и это не всегда оказывается здорово:

 

Знаю я этих пиратов… Они убивают, убивают, без конца убивают прямо на палубах… Кровь впитывается все глубже и глубже… чужие жизни наполняют твое диводрево до такой степени, что ты сам себя не можешь среди них отыскать…

[…]

Убирайтесь! И воспоминания свои с собой заберите! Мне не нужны ваши жизни!.. Вы хотите поглотить меня, заставить забыть, кто я есть… кто я был!.. Но я не забуду!..

«Безумный корабль»

 

Кроме нежелательной памяти опасность представляют отрицательные эмоции: злоба, тоска, боль и прочие страдания находящихся на корабле людей — живой корабль чувствует их все. Особенно плохо это для только что «пробудившегося», то есть ожившего корабля, когда личность его ещё неустойчива. Именно поэтому на борту живого корабля лучше не устраивать сражений и не превращать его в работорговое судно: велик риск, что корабль сойдёт с ума… А кому захочется плавать на безумном корабле?

 

Драконьи чары

Это способ, которым драконы воздействуют на разум людей, заставляя восхищаться собой и охотно прислуживать. Ни для кого из мира Элдерлингов не секрет, что драконы используют особую магию для очарования смертных, об этом сложено слишком много песен, говорится в слишком большом количестве легенд, чтобы нашёлся человек, ничего о них не знающий. Человек может понимать, что попал под чары, и тем не менее это знание не способно защитить от их воздействия. Если дракон внушил, что никого прекрасней в целом свете нет, человек будет послушно восхищаться его красотой, даже зная, что это не его собственное мнение, а наведённый морок.

Однако и у самих драконов есть слабое место: лесть. Заслышав людские восхваления, они зачастую ничего не могут с собой поделать. Этим пользовались Элдерлинги и слагали специальные гимны-восхваления, чтобы умасливать драконов. Некоторые — специальные песнопевцы — были особенно искусны в этом деле. Из текста можно сделать вывод, что склонность к этому делу могла быть врождённой: известен случай, когда маленький мальчик, впервые в жизни увидев дракона, тут же принялся петь ему хвалебную песню — без учений, тренировок и даже простого понимания того, что происходит.

 

Преобразование людей

«Быстроживующие» — так драконы называют обычных людей. Век людей столь короток, что драконы не считают возможным всерьёз воспринимать их заботы и тем более привязываться к ним. Ведь стоит улететь по своим делам и забыть о «питомцах» совсем на чуть-чуть, как по возвращении окажется, что люди успели состариться и умереть. Не имеет смысла обучать чему-то столь недолговечных созданий, вкладываться в них. Но всё же есть способ заиметь преданных и толковых слуг среди людей — преобразовать их в Элдерлингов.

Люди, слишком много времени проводящие рядом с драконами, перенимают некоторые их внешние черты: чешую, когти, гребни. К сожалению, если эти изменения случайны, то они не передают ни красоты, ни силы, ни долголетия. Напротив: несчастным приходится носить вуаль, чтобы скрыть уродство, а век их короток: не каждый доживает до тридцати лет. Кроме того, таким людям запрещено иметь потомство, так как эти уродства передаются по наследству и прогрессируют с возрастом. Но если дракон напоит человека своей кровью (или каким-то иным способом, возможно ментальным, приблизится к нему), а затем направит изменения, то человек преобразуется в Элдерлинга и метит его своим цветом.

Элдерлинги покрыты чешуёй, но это кажется не отталкивающим, а прекрасным: она напоминает драгоценные камни, в отличие от чешуи, вырастающей при ненаправленных изменениях, которая, скорее, походит на рыбью. У кого-то на голове может появиться царственный гребень, у кого-то вырастут крылья. Вмешательство дракона может вылечить человека, вдохнуть в него новую жизнь. Дракон направляет изменения по своему усмотрению и может получить такого слугу, какой соответствовал бы дракононьим желаниям и пониманию прекрасного.

Они живут долго — много дольше, чем обычные люди. Но есть и подводные камни. Без поддержки дракона, с которым женщина-Элдерлинг связана, ей тяжело забеременеть, тяжело выносить положенный срок, а если ей будет сопутствовать удача и младенец всё-таки появится на свет, он, скорее всего, окажется нежизнеспособным уродцем.

 

Худой, он едва шевелился у неё на руках. Крошечные ручки были костлявыми, а не пухлыми, ногти отливали зелёным. Голову и заднюю часть шеи уже покрывала чешуя. […] Рот был открыт, но она сперва даже не поняла, а дышит ли он.

«Город драконов»

 

Только вмешательство дракона сможет выправить его изъяны и превратить жалкое существо в прекрасного Элдерлинга. Неясно, насколько серьёзно в прежние времена драконы относились к детям Элдерлингов. Возможно, они вместе планировали беременность и внимательно контролировали рост и развитие ребёнка, а возможно, могли беспечно улететь по своим делам, оставив младенца медленно умирать.

Ведь Элдерлингу, отмеченному печатью определённого дракона, не может помочь никакой другой дракон. Даже если будет решаться дело жизни и смерти.

 

Серебро

Серебром драконы называют вещество, которое для людей является источником Скилла, а для драконов — источником их сверхъестественных способностей. О природе его не известно ничего определённого, вся имеющаяся информация — его воздействие на людей и на драконов.

Достоверно известно об одном источнике жидкого Серебра. В верховьях Дождевой Реки Элдерлинги возвели город Кельсингру для того, чтобы разрабатывать источник Серебра, капризный и непредсказуемый. В зависимости от землетрясений, а может, ещё и по другим причинам, Серебро то появляется в избытке, выплёскиваясь в Дождевую Реку, то на десятилетия уходит под землю так, что драконам не добраться до него самостоятельно. Элдерлинги построили в Кельсингре специальную систему подземных резервуаров, чтобы в период избытка делать запасы Серебра и в скудные годы снабжать им драконов.

Кельсингра — удивительный город, полный специальных устройств, созданных для комфортного отдыха драконов: горячие ванны, свет, зажигающийся при прикосновении… всё это действует и спустя века запустения, потому что источником энергии служит Серебро. Но не это главная ценность Серебра.

Только благодаря ему драконы являются теми, кем они являются. Серебро — источник их магии. Без него они не были бы разумными существами, не были бы способны проникать, иногда на большом расстоянии, в мысли друг друга, Элдерлингов, а также некоторых достаточно восприимчивых для этого людей, и таким образом общаться, а срок их жизни стал бы существенно короче. Будучи змеями, они не смогли бы использовать яд для общения и атаки, а Серебро, содержащееся в песке на полях закукливания, позволяет хранить память в строящихся коконах и, таким образом, необходимо для размножения.

Столь ценный ресурс тщательно оберегался. Обычные люди не допускались в Кельсингру, да и не всем Элдерлингам и драконам разрешено было её посещать. Умело обращаясь с Серебром, Элдерлинги могли запечатлеть свои воспоминания в камнях памяти, но они никогда не сохраняли таким образом секреты обращения с Серебром, чтобы их тайны не попали в чужие руки. А тайн было немало. Ведь Серебро ядовито для человека и при контакте с кожей убивает всех, кроме тех, кто имеет особые способности. Мастерам приходилось использовать специальные перчатки из драконьей кожи, чтобы без вреда для себя работать с этой субстанцией.

Серебро является единственной причиной, по которой драконы могли пойти войной друг на друга.

Серебро — основа Скилла, наследной магии королевской династии Видящих, однако каким образом вышло, что их род получил эти силы, остаётся нераскрытым. Даже мастера Скилла не знают о Серебре, и только читатели, которые видят всю картину в целом, способны сделать соответствующие выводы.

Но Серебро не является для драконов предметом первой необходимости наряду с воздухом, водой и пищей. Драконы десятилетиями способны обходиться без него. Их разум и способности медленно угасают, но стоит получить хоть толику Серебра, как часть утраченного возвращается. Окрестности Кельсингры пропитаны Серебром: и вода, и растения, и животные. Охотясь в этих местах, драконы вместе с мясом получают немного Серебра и тем самым частично восполняют его нехватку. Но это запасной вариант. Нет ничего более приятного, чем без ограничений пить чистое Серебро.

Драконья кровь по консистенции и прочим свойствам напоминаем чистое Серебро, то есть оно буквально течёт в их жилах. Предположительно, именно поэтому драконьи плоть и кровь обладают целебным действием. Ведь Серебро способно и исцелять. В достаточных количествах оно способно вернуть к жизни умирающего дракона:

 

Серебро укрыло Тинталью, скользя по телу, словно гладя его. Она (Малта. — Прим. пер.) увидела, как кровь вскипает на ранах, и вскрикнула в ужасе от звуков и запахов. Серебро впитывалось в драконицу там, где укрывало её, впитывалось, как чернила в ткань. И, подобно чернилам, оно окрашивало драконицу, оседало серебристой изморозью на шрамах, как туман на оконном стекле. Малта задержала дыхание и уставилась на пузырящийся по краям порез на плече Тинтальи. Слизь и ошмётки отмершей плоти вытекли из раны. Затем рана стала затягиваться здоровой плотью, покрытой бледными мелкими чешуйками.

«Кровь драконов»

 

Прежде Элдерлинги умели комбинировать целебные и физические свойства Серебра:

 

От предков ей достались воспоминания о драконе, в которого ударила молния. Он рухнул на землю, потому что от его выжженного крыла остались одни кости. Через год он снова взлетел в небо. Ожоги удалось залечить, распыляя на них Серебро. Один Элдерлинг-мастеровой изготовил ему искусственное крыло: лёгкие тонкие пластинки, сочленённые крошечными шестерёнками. Пусть это было не настоящее крыло, однако благодаря ему дракон смог летать.

«Кровь драконов»

 

Вместо послесловия:

О возможном влиянии Серебра на людей и не только

В этом разделе мы отступим от фактов и ступим в область предположений.

Камень Памяти, содержащий Серебро, впитывает воспоминания, личности, души и тела обрабатывающих его и затем оживает.

Диводрево (то есть, драконьи коконы, построенные из песка памяти, слюны и яда морских змеев) впитывает и хранит воспоминания. Когда диводрево поглотит три человеческие души одного рода (родственные), оно оживает.

Через время фигуры из камня впадают в спячку, и разбудить их может только кровь. Не произойдёт ли то же самое с живыми кораблями? Может быть, периодическая подкормка душами умерших родственников заставляет их быть в сознании? Может, если бы Совершенный пролежал на берегу в одиночестве ещё лет сто-двести, он бы смог заснуть?

Рассмотрим существ, обладающих сверхъестественной силой:

1. Драконы. Получая Серебро, они становятся разумными, более сильными, умеющими пронзать мыслью расстояние и наводить чары. Плюс огромные размеры и долголетие.

2. Видящие. Можно повторить всё то же самое. Если они стали правящей королевской династией, то, вероятно, были несколько умнее своих соплеменников. Они мысленно могли общаться друг с другом на расстоянии, следить за Красными кораблями и наводить чары на их команды (и не только). Кроме того, они живут дольше других людей.

3. Элдерлинги. Выше, сильнее обычных людей, долго живут (ещё дольше, чем Видящие, наверное, а может, и нет — достоверно не известно). Кроме того, имеют кожные девиации (чешую), часто — модифицированные тела, и способность мысленно общаться с драконами. На стенах Трехога изображены как очень высокие и тонкие (худые) («Возвращение домой»).

4. Белые Пророки. Выше, сильнее обычных людей, долго живут (ещё дольше, чем Видящие), при этом медленнее развиваются (взрослеют). Кроме того обладают сниженной температурой тела, кожными девиациями (альбиносность плюс «линьки») и способностями проникать мыслью в будущее. Шут отличался «тонкостью» тела, то есть, худобой. И, кроме того, Белые Пророки внутренне сильно отличаются от человека (физически, т.е. на клеточном уровне, или духовно — не очень ясно из слов Фитца) и от Видящих в том числе.

Таким образом, можно предположить, что все эти существа в основе своих отличий от обычных (кроме драконов — мы не знаем их «обычного» прототипа) имеют влияние Серебра.

Есть вероятность, что Видящие — это потомки Элдерлингов после катастрофы, по какой-то причине забывшие о живых драконах и Серебре, но помнящие (хранящие легенды) о существах из камня памяти. Может быть, это были рабочие, которые добывали камень памяти для строительства, но не допускавшиеся в Кельсингру? Таким образом, Серебро (как вещество, а не жидкость) их поменяло не опосредованно через влияние драконов, а напрямую — подобно влиянию Серебра из камня памяти.

Белые Пророки при этом отличаются и от Видящих, и от Элдерлингов в сторону большей загадочности. К сожалению, в каноне нет оснований для выдвижения правдоподобной версии, кто они и откуда взялись. Такое впечатление, что если Видящие и Элдерлинги произошли от людей под воздействием Серебра, то Пророки кроме людской природы и воздействия Серебра имеют ещё какой-то фактор или какую-то дополнительную исходную позицию. Другая ветвь гуманоидной эволюции? Достаточно близкая к человеку, чтобы иметь возможность свободно с ним скрещиваться, но всё же отличающаяся достаточно, чтобы говорить о другом виде? Либо воздействие на обычного человека или целый народ не только Серебра, но и ещё чего-то, приведшее к более сильным изменениям, чем произошли с Элдерлингами?

 

***

Подводя итог, скажем, что Серебро — это то, что делает драконов драконами, а Элдерлингов Элдерлингами и является основой магии и вообще всех особенностей созданного Робин Хобб мира. К сожалению, о природе его ничего не известно, но мы надеемся в следующих циклах получить больше информации.

 


Название: Царапины

Автор: Фатия

Бета: Ariwenn

Начитка: ночи.навылет и Д-р Линд

Монтаж: Д-р Линд

Форма: аудиофик

Размер: драббл, 792 слова

Фандом: вселенная Элдерлингов, «Сага о живых кораблях»

Пейринг/Персонажи: Уинтроу/Этта

Категория: джен, прегет

Жанр: General

Рейтинг: R

Краткое содержание: Уинтроу учится драться, а Этта рисует.

Примечание: 1) Текст написан специально для челленджа.

2) Таймлайн — книга «Безумный корабль».

Предупреждение: игры с ножами, порезы

 

— Ты должен научиться уклоняться! — Этта вновь взмахнула кинжалом, оставляя на плече соперника длинную царапину — не глубокую, но достаточно болезненную и обидную.

С того времени, как Этта взялась обучать Уинтроу искусству драться на кинжалах, у него появилось много таких царапин. Они расчертили тело причудливыми узорами и днём доставляли массу неудобств, особенно, когда на них попадала солёная вода. Тогда царапины неприятно щипало, и ему всё время хотелось их почесать и содрать струпья. Но нельзя — ещё загноятся.

Тренировались они по ночам в тесной каюте, чтобы другие матросы не видели. К утру у Уинтроу болели все мышцы: несмотря на свою худобу и мальчишескую фигуру, Этта оказалась сильным и хитрым противником. Не раз и не два она сбивала его с ног и отвешивала болезненные подзатыльники, когда он не мог заучить простое с её точки зрения движение или стойку.

А ещё она издевалась и язвила, обзывая его девчонкой и неуклюжей улиткой. Или ругалась, да такими словами, что проживший не один месяц с пиратами Уинтроу краснел и отводил глаза, за что тут же расплачивался: ровные тонкие царапины прочерчивали наискось его грудь и живот.

Но Уинтроу нравились их занятия. И то, как Этта двигалась — легко и изящно, словно родилась с парой кинжалов в руках. И он старался изо всех сил, чтобы вызвать у неё одобрение.

Ему как бывшему послушнику монастыря претила сама мысль о насилии, и он наивно верил, что словами можно добиться гораздо большего, нежели кулаками. Капитану Кенниту это же удавалось — и не раз!

Но тот же Кеннит приказал Этте научить его драться. И рассматривая рабскую татуировку на своём лице, сделанную по прихоти отца, Уинтроу вынужден был признать, что капитан Кеннит в чём-то был прав.

Этта никогда не трогала его лицо. За ночь она могла оставить на его теле дюжину новых царапин, но только не на лице. То ли Этта боялась выколоть ему глаза, то ли жалела — Уинтроу не знал. По правде говоря, ему было плевать на свою внешность.

А вот на Этту — нет. Ему нравилось, как кожаные штаны и короткий камзол обтягивали её тело, словно вторая кожа. И то, как на миг она могла прижаться к нему всем телом перед тем, как в очередной раз швырнуть на пол. Отросшие волосы она собирала в хвост, чтобы не лезли в глаза во время тренировки, но непослушные пряди часто выбивались из незатейливой причёски и облепливали шею, словно щупальца спрута. Уинтроу хотелось убрать их и провести пальцами по её коже, но Этта была женщиной Кеннита, и его желание было постыдным, неправильным и предательским, ведь капитан так много добра сделал для него и Проказницы.

Поэтому у Уинтроу были только эти короткие ночные занятия, когда внимание Этты безраздельно принадлежало ему.

Сегодня он решил схитрить и, когда Этта вновь сделала выпад, метя ему в живот, припал на колено и, схватив девушку за ногу, резко дернул её на себя. Этта неловко взмахнула руками и упала на пол. Уинтроу навалился на неё, одной рукой удерживая Этту, а второй прижимая кинжал к её горлу: даже спустя столько времени он так и не смог заставить себя порезать её.

— Мертва! — Он победно улыбнулся.

Глаза у Этты были широко распахнуты от удивления и, быть может, от досады. Но вдруг она расслабилась и спросила:

— Уверен?

А потом извернулась и ударила его в живот, да так, что Уинтроу забыл, как дышать. Миг — и вот уже она оказалась сверху, упираясь коленом ему в грудь и медленно, как-то лениво, прочерчивая ещё одну царапину вниз от ключицы. А потом ещё одну и ещё.

Этта рисовала и — Са милостивый! — им обоим это безумно нравилось. Уинтроу часто и тяжело дышал. Высвободив руку, он сжал её бедро и попытался сбросить Этту, но она лишь рассмеялась и больно уколола его кинжалом рядом с сердцем, словно ставя точку. Или последний штрих в своей картине.

От Этты пахло морем и пряностями, а ещё новыми тканями, которые она с таким удовольствием кроила — и шила рубашки и шуршащие длинные юбки. Уинтроу закрыл глаза, представив, как её юбки красиво развеваются на ветру, обнажая тонкие щиколотки. Как она уверенно идёт по палубе корабля и, остановившись на баке, окликает его, чтобы дать новое поручение.

— Сдаёшься? — вырвал его из грёз требовательный вопрос Этты.

Она всегда была с ним требовательной и напористой, и частенько грубой и жёсткой, будто просоленный канат, — сказывались годы, проведённые в борделе.

Ласковой и терпеливой он её видел только с Кеннитом. И отчаянно завидовал ему.

Уинтроу посмотрел на неё, усталую, но довольную их стычкой. Дыхание Этты выровнялось, а хватка на его плече стала ещё крепче. Скоро там наверняка появятся синяки.

Пусть. Уинтроу будет им только рад. Как и новым царапинам, дополняющим узор на его теле. Ведь всё это будет принадлежать только ему, и никто — даже Этта! — не сможет отнять этого у него.

— Сдаёшься? — повторила она свой вопрос, склоняясь над ним близко-близко. Так, что он мог чувствовать её дыхание на своем лице.

— Да.

Уинтроу уже давно перестал бороться и сдался Этте, но ей незачем об этом знать.

 

 


Название: Возвращение домой

Перевод: Энни Уилкс и Повелительница Тапок

Беты: Aviendha, Мириамель, Энни Уилкс и анонимный доброжелатель

Оригинал: Homeсoming, Робин Хобб

Язык оригинала: английский

Форма: перевод официальной повести (первичный)

Размер: макси, 29 881 слово

Фандом: вселенная Элдерлингов

Категория: джен, прегет

Жанр: драма, приключения, фэнтези

Рейтинг: R

Краткое содержание: Высокообразованная аристократка из Джамелии вынуждена отправиться в путешествие, конечный пункт которого — Дождевые Чащобы. В дороге она ведёт дневник. Ей предстоит столкнуться со множеством трудностей, но самое тяжелое испытание ещё впереди.

Предупреждения: Семейное насилие, модификации тела, множественные смерти, болезни и сумасшествие персонажей второго плана, вандализм.

 

День седьмой рыбной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Сегодня отобрали у меня без всяких законных на то оснований пять ящиков и три сундука. Это произошло во время погрузки на судно Рисковый, которое отправлено высочайшим велением сатрапа Эсклепиуса на колонизацию Проклятых Берегов. В ящиках хранилось следующее: один блок лучшего белого мрамора, по размеру достаточный для бюста; два блока Аартианского нефрита, по размеру достаточные для бюста; один высокого качества мыльный камень высотой с человека и шириной с человека; семь больших медных слитков высочайшей чистоты; три серебряных слитка приемлемой чистоты; три бочонка воску. В одном из ящиков были также упакованы весы, рабочий инструмент для резьбы по металлу и камню и прочие измерительные приборы. В сундуках хранилось следующее: две шёлковых мантии — одна белая, одна розовая — сшитые портнихой Вистой и отмеченные её знаком; платье средней длины, зелёное; две шали — одна из белой шерсти, вторая голубого льна. Несколько пар чулок, как зимних, так и летних; три пары туфель, одна из них шёлковая, с украшениями в виде бутонов; семь юбок — три шёлковые, одна льняная, и три шерстяные; один корсет из тонкой кости и шёлка; три тома стихов, написанных моей рукой; миниатюра руки Соидзи, на которой изображена я, леди Кэриллион Кэррок, в девичестве Уэльдзин, заказанная моей матерью леди Арстон Уэльдзин по случаю моего четырнадцатилетия. Также там хранилась одежда и постельные принадлежности для детей: девочки четырёх лет и двух мальчиков, шести и десяти лет, включая зимние и летние праздничные наряды.

Я записываю обстоятельства этой конфискации подробно, чтобы справедливо покарать воров после моего возвращения в Джамелию. Кража произошла следующим образом: когда наш корабль был готов к отплытию, груз, принадлежащий знатным пассажирам, был задержан в доках. Капитан Триопс проинформировал нас, что имущество находится под арестом по приказанию сатрапа. Я не поверила этому человеку, который разговаривал с моим мужем и со мной без должного уважения. Позже я записала всё подробно и следующей весной, когда вернусь в Джамелию, мой отец, лорд Крайон Уэльдзин, представит дело на суд сатрапа, ибо мой муж не высказал намерения сделать это сам.

И я добьюсь справедливости, клянусь именем леди Кэррилион Уэльдзин Кэррок.

 

День десятый рыбной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Условия на борту корабля абсолютно невыносимы. И снова я беру в руки перо, чтобы описать все наши лишения и несправедливость, дабы те, кто за них ответственен, понесли должное наказание. Несмотря на моё благородное происхождение и принадлежность к дому Уэльдзин, а также то, что мой муж не только знатный человек, но и владеет титулом лорда Кэррок, помещение, предоставленное нам, ничуть не отличается от тех, где живут обычные эмигранты или аферисты; это коморка в грузовом отсеке с необыкновенно дурным запахом. Только преступники, закованные в трюме, живут в ещё более сложных условиях.

Полом здесь служит грубый деревянный настил, а стенами — обшивка самого нашего судна. Вокруг множество доказательств того, что до нас в этом помещении путешествовали крысы. Обращаются с нами не лучше, чем со скотом. Никто не предоставил отдельного помещения моей горничной, так что мне приходится укладывать её в постель практически рядом с собой. Мне пришлось пожертвовать три камчатных портьеры, чтобы оградить угол и защитить своих детей от взглядов грязных эмигрантов. Эти люди не оказывают мне должного почтения. Я думаю, они также тайно подчищают наши запасы еды. Когда они издеваются надо мной, мой муж приказывает их игнорировать. И это оказывает ужасное влияние на поведение слуг. Этим утром моя горничная, которая при наших теперешних условиях служит также и няней, грубо заговорила с маленьким Петрасом, приказав ему замолчать и не задавать вопросов. Когда я укорила её за это, она посмела поднять бровь.

Мои визиты на верхнюю палубу — просто трата времени. Вся она забита канатами, парусиной и грубыми мужланами, и ни кусочка не оборудовано под место, где могли бы отдыхать дамы или дети. Море навевает скуку, видно только какие-то далёкие острова. Ничто меня не развлекает, а между тем это отвратительное судно уносит меня всё дальше от величественных белых шпилей благословенной Джамелии, посвящённой Са.

На борту нет никаких знакомых, которые могли бы отвлечь или утешить меня. Леди Дюпарж посетила меня однажды, и я была вежлива с ней, но разница в нашем положении делает общение практически невозможным. Лорд Дюпарж владеет немногим больше своего титула, двух кораблей и имения на границе с герфенскими болотами. Леди Крайфтон и Энксори, по-видимому, полностью удовлетворены компанией друг друга и вообще меня не посещали. Они, конечно, ещё слишком молоды, чтобы успеть обзавестись достойными манерами, однако матери должны были обучить их правильному поведению в обществе. После возвращения в Джамелию обе девушки извлекли бы немалую пользу из дружбы со мной. То, что они решили не искать моего покровительства, говорит только об их недалёком интеллекте. Так что, вне всяких сомнений, они бы скоро мне наскучили.

Я чувствую себя жалко в этом отвратительном окружении. Почему мой муж решил потратить своё время и деньги на это сомнительное путешествие, ускользает от понимания. Не могу я объяснить и то, почему он захотел взять с собой детей и меня, особенно принимая во внимание моё положение. Не думаю, что он вообще размышлял о том, насколько сложным окажется это путешествие для женщины, ожидающей ребёнка. Как обычно, он не посчитал нужным обговорить это решение со мной, как и я не искала бы его совета в том, что касается вопросов искусства. Но, позволив ему осуществить желаемое, я оказалась ущемлённой в своих правах! Отъезд ощутимо отложит окончание моих «Гармонических условностей камня и металла». Брат сатрапа будет очень разочарован, так как эта инсталляция должна была почтить его тридцатые именины.

 

День пятнадцатый рыбной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Я была глупа. Нет — меня обманули. Доверять тому, кто просто обязан оправдывать ваше доверие — это не глупость. Когда отец вручил мою руку и мою судьбу лорду Джетану Кэрроку, он верил, что это человек с достойным состоянием и репутацией. Отец, да благословит Са его имя, радовался тому, что мои достижения в области искусства сделали возможной столь блистательную партию. И когда я горевала, что судьба предназначила мне в мужья человека намного старше, моя мать советовала смириться, посвятить себя искусству и создавать имя под защитой его влияния. Я уважала их мудрость. Последние десять лет, пока моя молодость и красота увядали в его тени, я родила троих детей и ношу под сердцем зарождающееся зерно четвёртого. Я была украшением и благословением его дома, и всё же он предал меня. Когда я думаю о часах, проведённых за хозяйством, часах, которые я могла бы посвятить искусству, горечь наполняет мою кровь.

Сегодня я начала просить, а затем, подчиняясь долгу перед благополучием детей, требовать, чтобы он заставил капитана выделить нам другое помещение. Отослав наших троих детей на палубу вместе с няней, он признался, что мы не инвесторы, по собственной воле отправившиеся в путешествие, а изгнанники, которым выпал шанс сбежать от неминуемой опалы. Всё, что мы оставили, — имения, дома, другое имущество, лошадей, скот — всё отошло сатрапу, как и груз, который у нас отобрали при отплытии. Мой благородный уважаемый муж предал нашего доброго и великодушного сатрапа и замышлял измену трону, благословлённому Са.

Я вытащила из него признание слово за словом. Он продолжал говорить, что я не должна думать о политике, что это его заботы. Он говорил, что жена должна позволить мужу устраивать её жизнь. Он сказал, что когда корабли придут следующей весной, он уже восстановит наше состояние, и мы сможем вернуться в Джамелию. Но я продолжала задавать глупые женские вопросы. Всё ли наше имущество отобрали, спрашивала я его. Всё? И он ответил, что это сделано было, дабы спасти имя Кэрроков, дабы его родители и младший брат продолжали жить с честью, не затронутые скандалом. Его брату оставили в наследство небольшое имение. Двор будет считать, что Джетан Кэррок решил вложить всё своё состояние в экспедицию сатрапа. О конфискации будут знать только самые близкие к трону. Чтобы ему позволили это, Джетан много часов на коленях униженно молил о прощении.

Словно пытаясь меня впечатлить, он рассказал об этом очень подробно. Но мне не было дела до его коленей.

— А что с Систлбендом? — спросила я. — Что с коттеджем у переправы и доходом с него?

То было моё приданное, и хоть оно и было скромным, я хотела передать его Нариссе после свадьбы.

— Отобрали, — сказал он, — всё отобрали.

— Скажи мне, почему? — потребовала я. — Я ничего не замышляла против сатрапа. Почему меня наказали?

Он сердито ответил, что как жена я обязана была разделить его судьбу. Почему, я не смогла понять и он не смог объяснить, и, в конце концов, назвал меня глупой женщиной, которая не способна осмыслить ситуацию и должна держать язык на замке, не суетиться и сохранять спокойствие. Когда я в ответ сказала, что я не глупая женщина, а известный художник, он ответил, что теперь я жена колониста и должна выбросить из головы все эти глупости.

Я прикусила язык, чтобы не закричать на него. Но моё сердце яростно сопротивлялось несправедливости. Систлбенд, где я и моя сестра заходили в воду, срывали лилии, представляя, что мы богини, а это наши белые и золотые скипетры… потерян благодаря преступной глупости Джетана Кэррока.

Я, конечно, слышала о раскрытии заговора против сатрапа, но не задумывалась над этим. Я думала, что он не имеет ко мне никакого отношения. Я бы сказала, что наказание справедливо, если бы мои невинные малыши не оказались пойманы в ту же сеть, что и заговорщики.

Эта экспедиция была основана за счёт конфискованных средств. Обесчещенная знать отправилась в путешествие вместе с аферистами и искателями приключений. И что ещё хуже, преступников, закованных в трюме, воров, шлюх и грабителей — всех их отпустят после того, как нас высадят на берег. И таким будет окружение моих хрупких детей.

Наш Благословенный сатрап великодушно дал нам шанс начать всё сначала. Наш Сиятельный и Благороднейший сатрап дал каждому мужчине право на две сотни лефферов земли в любом месте на берегу реки Дождевых Чащоб, на границе с варварской Калсидой, либо же на Проклятых Берегах.

Он приказывает нам первый лагерь разбить в Дождевых Чащобах; выбрал это место для нас, основываясь на легендах о древних королях и их блудных королевах. В сказках говорится, что когда-то давно вдоль реки стояли города. Их жители покрывали свою кожу золотом и носили на лбу драгоценности. Так няньки рассказывают детям. Джетан говорит, что недавно перевели древний свиток, в котором описывается местонахождение этих городов. Я чрезвычайно рада.

В благодарность за то, что нам дали шанс обелить своё имя и заново заработать свои деньги, наш великий сатрап Эсклепиус просит только половину всего, что нам удастся там произвести. За это сатрап снова примет нас под своё благословенное покровительство, за нас будут молиться жрецы, а дважды в год, дабы убедиться, что мы всё ещё живы, наш лагерь будут посещать корабли. Это обещает грамота, подписанная собственной рукой сатрапа.

Лорды Энксори, Крайфтон и Дюпарж разделяют наше наказание, но, поскольку они изначально были ниже по положению, то и падение их не столь значительно. На борту двух других кораблей есть ещё аристократы, но никого, кто был бы мне хорошо знаком. Я рада, что моих близких друзей минула моя участь, но, вместе с тем, мне горестно отправляться в изгнание в одиночестве. Из-за того, что именно мой муж виновен во всех бедах, я не могу обратиться к нему за утешением. При дворе секреты никогда не хранятся долго. Неужели именно поэтому никто не пришёл проводить меня в путь?

Мои собственные мать и сестра почти не помогали мне собираться. Они плакали, провожая меня на пороге отцовского дома, но не приехали в порт, где ожидал корабль. Почему же, о Са, они не рассказали мне всей правды?

От этих мыслей у меня началась истерика, и я не смогла дальше писать. Я дрожала и плакала, иногда вскрикивала, жалуясь на свою судьбу. Даже теперь мои руки дрожат так сильно, что это перо отчаянно скользит по странице. Всё потеряно: дом, любимые родители и, самое ужасное, искусство, которое дарило мне радость жизни. Начатые работы пришлось оставить, они так и не будут закончены, и это вызывает у меня боль, сравнимую с мыслями о рождении мёртвого ребенка. Я живу, мечтая о том дне, когда смогу вернуться морем в прекрасную Джамелию. В данный момент, да простит меня Са, я мечтаю вернуться вдовой. Никогда не смогу простить Джетана Кэррока. Когда я думаю о том, что мои дети будут носить имя предателя, во рту становится горько от желчи.

 

День двадцать четвертый рыбной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Тьма заполняет мою душу; это путешествие изгнанников длится целую вечность. Человек, которого мне приходится называть своим мужем, говорит, что я должна с бóльшим усердием обустраивать наш быт, но сил моих едва хватает на то, чтобы взять в руки перо. Дети плачут, ссорятся и постоянно жалуются, и моя служанка даже не пробует их отвлечь. Её поведение становится только хуже день ото дня. Если бы у меня было достаточно сил, я бы пощёчиной стёрла с её лица это неуважительное выражение. Несмотря на мою беременность, она позволяет детям приставать ко мне и требовать внимания. Всем известно, что женщина в моём положении должна пребывать в полном покое. Вчера днём, когда я хотела отдохнуть, она оставила детей спать рядом со мной и ушла в неизвестном направлении с каким-то матросом. Я проснулась от плача Нариссы и вынуждена была петь ей колыбельные. Она жаловалась на то, что у неё болит живот и сухо в горле. Стоило ей немного успокоиться, как проснулись Петрас и Карлмин, мальчишеская возня которых окончательно доконала меня. Когда служанка вернулась, я была на грани истерики и совершенно измотана. Я пыталась отчитать ленивую девушку, но она дерзко ответила, что её собственная матушка воспитала девятерых детей самостоятельно, безо всякой помощи слуг. Как будто бы это вообще можно назвать воспитанием! Если бы можно было нанять хоть кого-нибудь другого, она бы уже собирала вещи.

И где же всё это время был наш лорд Кэррок? Конечно, на палубе — вёл беседы с другими изгнанниками, наверняка виновными в нашем теперешнем положении.

Еда стала ещё отвратительнее, и вкус воды ужасен, но наш трусливый капитан не рискует подойти ближе к берегу, где можно было бы пополнить запасы. Моя служанка передала слухи, которые ходят среди матросов, — они говорят, что Проклятые Берега действительно прокляты и несчастья, однажды постигшие обитателей тех мест, ждут, чтобы свалиться на любого, кто подойдёт ближе. Неужели даже капитан Триопс верит во всю эту сверхъестественную чепуху?

 

День двадцать седьмой рыбной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Мы попали в шторм. Корабль переполнен рвотой его несчастных обитателей. Постоянная качка нарушила канализационную систему, и мы все можем почувствовать последствия этого в воздухе. На палубу капитан нас вообще не выпускает. Здесь, внизу, воздух влажный и плотный, капли воды падают прямо на голову. Думаю, я умерла и нахожусь в каком-то ужасном загробном мире.

Несмотря на всю эту влагу вокруг, воды для питья очень мало, а для стирки её вообще нет. Одежду и постельные принадлежности, выпачканные в рвоте, можно выстирать только в морской воде, которая делает ткань грубой и оставляет пятна соли.

Хуже всего приходится маленькой Нариссе. Сегодня её почти не рвало, но и встать со своего маленького топчана она даже не пыталась, бедняжка. Прошу тебя, Са, пусть эта ужасная качка поскорее закончится.

 

День двадцать девятый рыбной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Мой ребёнок мёртв. Нариссы, моей единственной дочери, не стало. Са, смилостивись надо мной, и пусть твоё правосудие настигнет лорда Джетана Кэррока, ибо он совершил преступление, которое привело к ужасным последствиям. Они обернули мою малышку в саван и опустили её в воду вместе с двумя другими, и матросы, работающие на палубе, даже не отвлеклись от своих дел. Думаю, я временно потеряла рассудок. Я хотела прыгнуть за ней в море, и лорд Кэррок еле удержал меня.

Я попыталась вырваться, но он слишком силён; мне остаётся и дальше влачить то ужасное существование, на которое нас обрекло его предательство.

 

День седьмой пахотной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Мой ребёнок всё ещё мёртв. О, как глупо писать подобное, но всё же мне до сих пор кажется, что это не так. Нарисса, Нарисса, ты не могла уйти навсегда. Нет, это наверняка кошмар, от которого я могу проснуться!

Сегодня я плакала не переставая, и муж сунул мне дневник со словами: «Напиши что-нибудь, что тебя утешит. Может быть, искусство поможет тебе. Сделай что угодно, только перестань рыдать!» Словно хнычущему ребёнку предложил леденец. Словно в искусстве можно спрятаться от реальности, словно не оно само и является отражением настоящего. Джетан запретил мне плакать, сказал, что моё горе пугает сыновей и может повлиять на ребёнка в утробе. Как будто бы ему действительно есть дело! Если бы он думал о своих обязанностях мужа и отца, он никогда не предал бы нашего дорогого сатрапа и не обрёк нас на такие страдания.

Но, просто чтобы он замолчал, я немного напишу, как и подобает послушной жене.

Всего за время шторма умерла целая дюжина пассажиров и двое членов экипажа. Из ста шестнадцати, бывших на судне при отплытии, осталось сейчас девяносто два. Погода стала лучше, но тёплое солнце теперь только усугубляет мою печаль, словно насмехаясь. Ночью подходит туман, а на западе дымят далёкие горы.

 

День восемнадцатый пахотной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

У меня нет желания писать, но нет и другого дела, чтобы занять свой измученный разум. Та, что раньше легко создавала изящные поэмы, теперь выдавливает из себя по слову.

Несколькими днями ранее мы достигли устья реки, но тоска моя была такой сильной, что я не отметила эту дату. Мужчины же приободрились. Некоторые из них говорили о золоте, другие — о легендарных городах, которые мы найдём, а третьи — о богатой непаханой земле. Я надеялась, что это конец нашего путешествия, но мы всё ещё плывём.

Поначалу морское течение помогало нашему продвижению, теперь же членам команды приходится грести изо всех сил, чтобы мы плыли вперёд. Преступников выпустили из цепей и усадили на маленькие лодочки. Они отплывают выше по реке, выбрасывают якоря и подтягивают нас к себе. Ночью бросаем якорь мы; сон проходит под аккомпанемент рева воды и криков невидимых существ, что прячутся в джунглях по берегам.

Виды, которые можно наблюдать днём, становятся всё более сказочными и страшными. Деревья, выходящие к реке, в два раза превосходят ростом наши мачты, а те, что за ними, — и того выше. Когда река сужается, они отбрасывают на нас глубокие тени. Нашим взглядам открыта, в основном, только сплошная стена зелени. Поиск берега, пригодного для пристани, кажется всё более бессмысленным. Я не думаю, что тут когда-либо бывали люди. Единственные живые существа — яркие птицы, похожие на больших ящериц, принимают солнечные ванны у кромки воды, и ещё нечто ревёт и стонет у верхушек деревьев. Никаких заливных лугов или берега, пригодного под строительство — только заросли.

Массивные корни деревьев нависают над водой, увешанные мохнатыми лианами. Кое-где растут цветы, которые ночью сияют белым светом. Когда мы проезжаем мимо их зарослей, ветер доносит сладкий, душистый запах. Нас донимают поющие насекомые; все гребцы покрыты ужасными укусами. Воду из реки нельзя пить; хуже того, она оставляет язвы на коже и размягчает дерево в бортах. Если отстаивать её в сосудах, то через некоторое время верхний слой становится пригодным для питья, но нижний быстро разъедает ёмкость. Те, кто осмеливаются пить эту жидкость, жалуются на головные боли и ночные кошмары. Один из преступников начал кричать что-то о «прекрасных змеях» и потом бросился за борт. Ещё двоих заковали в цепи, прежде чем они смогли последовать за ним.

Этому ужасному путешествию не видно конца. Мы потеряли из виду два других корабля. Капитан Триопс должен высадить нас на безопасный берег, где была бы возможность строить или возделывать землю. Надежды пассажиров на открытые луга и зелёные холмы слабеют с каждым днём.

Капитан жалуется на то, что речная вода наносит вред его кораблю. Он хочет ссадить нас на берег и говорит, что плодородные земли, должно быть, скрыты за деревьями. Мужчины спорят с ним, часто доставая из сундуков документы, где перечислено всё, что сатрап нам обещал. Капитан в ответ показывает документы, переданные ему сатрапом. В них описаны ориентиры, которых уже не существует, каналы, которые давно высохли, и города, на месте которых разрослись джунгли. Жрецы Са перевели эти документы, а они не могут лгать. Но что-то всё равно не так.

Все на корабле рассержены. Часто слышны крики, а команда недовольна капитаном. Эта ужасная нервозность действует и на меня, заставляя часто плакать. Петраса мучают кошмары, а Карлмин, всегда такой живой ребёнок, почти перестал двигаться.

О, прекрасная Джамелия, моя родина, увижу ли я ещё когда-нибудь твои зелёные холмы и величественные шпили. Мать, отец, вы уже оплакали меня, как потерянную навечно?

Эта большая клякса возникла оттого, что Петрас забрался ко мне на колени, когда ему стало скучно. Моя горничная бесполезна. Она ничем не заслужила свою еду, и только и делает, что шатается по кораблю, словно кошка в течке. Вчера я сказала, что если это развратное поведение оставит её с животом, я больше не стану терпеть. Она посмела сказать, что ей наплевать и что её дни в услужении всё равно сочтены. Неужели неблагодарная девчонка забыла, что должна прислуживать нам ещё пять лет?

 

День двадцать второй пахотной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Произошло то, чего я и опасалась. Я сижу, опёршись на большой корень, а стол мне заменяет сундук со скудными пожитками. Дерево за моей спиной большое, словно башня. Огромные, кривые корни, обхватом с бочку, цепляются за влажную землю. Мне пришлось забраться на такой корень, чтобы защитить юбки от болотистой грязной земли. На корабле посреди реки мы, по крайней мере, хоть иногда видели солнце. Здесь, под плотным покровом листвы, царят вечные сумерки.

Капитан Триопс сбросил нас сюда, словно мусор. Он сказал, что его корабль повреждён, и единственный шанс спастись — это сбросить балласт и побыстрее покинуть разъедающую дерево воду. Когда мы отказались сходить, члены экипажа применили силу. После того, как одного из мужчин сбросили за борт и его унесло течением, сопротивление было подавлено. Наши продукты они оставили себе. Один из пассажиров отчаянно сражался за то, чтобы оставить себе клетку с почтовыми птицами. В пылу схватки клетка была сломана и все птицы разлетелись. Матросы сбросили ящики с инструментами и семенами, которые должны были служить развитию колонии. Сделали они это для того, чтобы разгрузить корабль, а не для того, чтобы помочь нам. Многое попало на глубину, куда теперь не достать. Мы с трудом выловили всё, что оказалось ближе к берегу, а ил быстро затянул оставшееся. Сейчас в этом забытом месте осталось семьдесят четыре выживших, и только сорок из нас —дееспособные мужчины.

Огромные деревья нависают над нами. Земля дрожит под ногами, словно пудинг, и там, где наши мужчины пронесли вещи, в глубоких следах уже собралась вода.

Течение быстро унесло корабль вместе с его трусливым капитаном. Некоторые считают, что нужно оставаться у реки и ждать остальные корабли. Ведь наверняка, говорят они, там нам помогут. Я думаю, что нам следует углубиться в лес, туда, где земля более твёрдая и меньше насекомых. Но я женщина и не имею права голоса.

Мужчины держат совет и выбирают предводителя. Джетан Кэррок предложил себя, как наиболее благородного по рождению, но его никто не стал слушать — бывшие преступники, торговцы, авантюристы кричат, что здесь имя его отца ничего не значит. Они издеваются над ним, и, кажется, уже любому известен наш «секрет». Все знают, почему нам пришлось покинуть Джамелию. Мне горько их слушать, поэтому я ушла.

Моё же положение просто отчаянное. Дерзкая служанка не сошла на берег, она осталась на борту, как матросская шлюха. Желаю ей получить всё, что она заслуживает! Теперь Петрас и Карлмин цепляются ко мне, постоянно жалуются на то, что их ботинки текут и ноги болят. Когда ещё я смогу заняться собой, я просто не знаю. Я проклинаю художника в себе, потому что, когда я смотрю на солнце, пробивающееся сквозь густую листву, то вижу всю красоту этого дикого места. Стоит только поддаться ей, и она затянет, подобно ясному взгляду уверенного в себе мужчины.

Не понимаю, откуда эти мысли приходят ко мне. Я просто хочу вернуться домой.

Где-то там, над лиственным покровом, пошёл дождь.

 

День двадцать четвертый пахотной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Я резко проснулась незадолго до рассвета, вырванная из объятий яркого сна — мне снился незнакомый уличный праздник. Земля дрожала под нами, словно раскачиваясь из стороны в сторону. Позже, когда невидимое для нас солнце поднялось над деревьями, мы снова почувствовали эту дрожь. Землетрясение, подобно волне, пронеслось по Дождевым Чащобам, которые лежали перед нами. Я и раньше была свидетельницей землетрясений, но в этой болотистой местности они кажутся опаснее. Легко можно представить, как эта трясина глотает нас, словно жёлтый карп — креветку.

Хотя мы продвигаемся вглубь леса, земля под ногами остаётся по-прежнему влажной. Сегодня я нос-к-носу столкнулась с прекрасной змеёй, свисающей с веток. Моё сердце сжалось от смеси страха и восхищения. Как непринужденно она отвернулась от меня и скользнула вверх, чтобы продолжить своё путешествие между деревьями. Если бы я могла двигаться по этой земле с такой же лёгкостью!

 

День двадцать седьмой пахотной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Я пишу, устроившись на ветке дерева, словно одна из ярких пичуг, сидящих рядом. Несмотря на голод, жажду и огромную усталость, мне хочется смеяться. Возможно, эта лёгкость — следствие недоедания.

Пять дней мы с трудом пробирались сквозь плотный кустарник, прочь от реки, в поисках сухой земли. Некоторые возражали против этого, говорили, что когда весной придут обещанные корабли, они могут нас не найти. Я молчала, не озвучивая своих сомнений, но не думаю, что кто-то ещё согласится заплыть в эту реку.

Хотя мы углубились в лес, положение ненамного улучшилось. Почва по-прежнему влажная и вязкая. После того, как мы все проходим, за нами остаётся канава, наполненная жидкой грязью. Эта грязь разъедает наши ноги и пачкает одежду. Все женщины теперь идут, подоткнув юбки.

Мы побросали всё, что не в силах нести. Все чем-то нагружены — мужчины, женщины, даже беременные. Детям становится всё хуже. Я чувствую, как дитя в моём животе тяжелеет с каждым шагом.

Мужчины создали совет, чтобы управлять нами. У каждого в нём один, равный другим, голос. Я считаю, что таким образом попраны все законы, однако изгнанным аристократам не дают возможности заявить о своих правах. Джетан сказал мне наедине, что он допустил подобное только для того, чтобы все остальные увидели, насколько обычные фермеры, воры и авантюристы не способны управлять ими. Но пока мы подчиняемся правилам. Совет постановил собрать все запасы в один общий котел. Каждые день выдаются пищевые пайки. Совет говорит, что все мужчины должны выполнять одинаковую работу, поэтому Джетан вынужден стоять в ночной страже, словно простой солдат. Мужчины дежурят парами, так как нам уже известно, что одиночки скорее подвержены странному сумасшествию, притаившемуся в этих местах. Мы его почти не обсуждаем, но похоже, что у многих бывают странные сны, которые заставляют нас задуматься. Мужчины винят во всём воду. Ходят разговоры о том, что следует послать несколько исследовательских отрядов в поисках места для лагеря.

Я не верю в реальность их смелых планов. Этому дикому месту нет никакого дела до наших чаяний.

Мы нашли здесь мало пригодного в пищу. Растения незнакомы, а всё живое, что мы встречали, передвигается высоко на деревьях. Но всё же, даже в этой непроглядной мрачной чаще, есть место прекрасному, если научиться видеть. Солнечный свет, мягкий и рассеянный, пробивается сквозь сплетение веток, и листва лиан светится, словно перья волшебных птиц. В одно мгновение я проклинаю эти тесные сети, которые преграждают наш путь, а в другое вижу в них произведение искусства. Вчера, несмотря на мою усталость и желание Джетана двигаться вперёд, я остановилась, чтобы полюбоваться цветущей лианой. Рассматривая её, я заметила, что в чашечках цветов собралась дождевая вода, смешанная со сладким нектаром. Пусть простит меня Са, но мы с детьми вдоволь напились, прежде чем я рассказала о своей находке остальным. Мы также нашли грибы, которые растут на стволах деревьев, подобно веткам, и лианы со съедобными красными ягодами. Но этого недостаточно.

Сегодня мы спали на сухой поверхности — и тоже благодаря мне. Мысль о ещё одной ночи на мокрой земле, когда ты просыпаешься, весь покрытый влагой, и всё тело болит, или вообще не можешь заснуть, цепляясь за свои вещи, которые медленно погружаются в грязь, наполняла меня ужасом. Этим вечером, когда тени начали удлиняться, я заметила на некоторых ветках большие птичьи гнезда. Мне было хорошо известно, как ловко Петрас дома забирался на шкафы и даже карнизы. Выбрав дерево с несколькими горизонтально расположенными толстыми ветками, я спросила, сможет ли он туда вскарабкаться. Цепляясь за лианы и упираясь своими маленькими ножками в потрескавшуюся кору, он легко подтянулся вверх и вскоре уже сидел над нашими головами, болтая ногами и весело смеясь.

Я сказала, что Джетан должен залезть вслед за сыном и взять с собой камчатные портьеры, которые я всё ещё везла за собой. Скоро все остальные поняли, что я имею в виду. Теперь ткани самого разнообразного вида свисают с деревьев подобно спелым фруктам. Некоторые устроились спать на широких ветках или наростах ствола, остальные — в самодельных гамаках. Лежать там не слишком удобно, зато сухо.

Все благодарили меня.

— Моя жена всегда была изобретательной, — сказал Джетан, словно пытаясь отобрать у меня эту благодарность, поэтому пришлось ему напомнить:

— У меня есть имя. Я была Кэриллион Уэльдзин задолго до того, как стала леди Кэррок! Некоторые мои известные работы, например «Скрытые основы» или «Летающие фонари», требовали знаний о равновесии и расположении предметов относительно друг друга. Разница только в масштабе, не в сути.

После этих слов многие женщины в нашем лагере посмотрели на меня осуждающе, однако леди Дюпарж воскликнула:

— Она права! Я всегда восхищалась произведениями леди Кэррок!

После чего один постолюдин был настолько груб, что добавил:

— И она оставалась бы такой же изобретательной, будучи женой торговца, потому что у нас тут нет лордов и леди.

Это была отрезвляющая мысль и, боюсь, правдивая. Происхождение тут не имеет значения. Право голоса принадлежит обычным людям, гораздо менее образованным, чем я или леди Дюпарж. У простого крестьянина больше возможностей высказаться.

И что же мой муж прошипел мне?

— Ты позоришь меня своими попытками выделиться. От твоих «артистических порывов» один вред. Лучше бы смотрела за детьми, — указал он мне на моё место.

Что с нами будет? Что хорошего, если мы нашли, где спать, когда нечего есть и пить? Как жалко ребёнка в моем животе! Мужчины кричат «Осторожнее!», когда поднимают меня наверх при помощи верёвок. Но вся осторожность в мире не спасёт мою крошку от этого дикого леса, в котором ему предстоит появиться на свет. Я всё ещё оплакиваю Нариссу, но иногда мне кажется, что её быстрая смерть была лучшей судьбой, чем то, что нам ещё предстоит пережить.

 

День двадцать девятый пахотной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Сегодня я снова съела ящерицу. Мне стыдно писать. Первый раз, когда я это делала, то сомневалась не больше, чем кот, охотящийся за птицами. Во время дневного отдыха я заметила это маленькое существо на выпирающем из земли корне. Оно было зелёным, словно изумруд, и таким же неподвижным. Только блеск маленьких глазок и почти незаметная пульсация горлышка выдавали живое присутствие. Я схватила её и в следующее мгновение прижала мягкое брюшко ко рту. Мои зубы сжались, и рот наполнился вкусом, одновременно горьким, солёным и сладким. Я проглотила её целиком, с кожей и костями, словно изысканное блюдо с праздничного стола сатрапа. После я не могла поверить в то, что сделала. Мне казалось, что я отравлюсь, но всё было нормально. И всё равно я не нашла в себе сил рассказать остальным. Ни подобная пища, ни манера, с которой я её приняла, не подходят цивилизованному человеку. Я сказала себе, что действовала под влиянием желаний ребёнка, который растёт внутри меня, и этот постыдный, вызванный растущим голодом поступок никогда не повторится. Я поклялась больше так не делать и постаралась забыть.

Но сегодня я нарушила клятву. Это была изящная серая особь, цветом похожая на кору деревьев. Она заметила мою руку и попыталась спрятаться в трещину, но я вытащила её за хвост и крепко сжала пальцами. Она вначале яростно извивалась, но потом застыла, понимая, что сопротивляться бесполезно. Я внимательно рассмотрела её, надеясь, что это поможет мне передумать. Она была такой красивой — сверкающие глазки, маленькие зубки и длинный хвост. Её спина была серой и плотной, а мягкий живот цветом напоминал сливки. Изгиб горлышка отсвечивал голубым, и тонкая полоска такого же цвета спускалась ниже. Чешуйки на животе казались такими мягкими под моим языком. Я чувствовала трепыхание крошечного сердца, ощущала страх, когда поднесла её к своим раскрытым губам. Это всё казалось таким знакомым. Потом я закрыла глаза и откусила, прижав руки ко рту, чтобы не упустить ни кусочка. Когда я закончила, на моей ладони осталось маленькое пятнышко крови. Я начисто слизала его. Никто ничего не заметил.

Са, владыка всего сущего, во что я превращаюсь? Что заставляет меня поступать подобным образом? Растущий голод или заразительная дикость этих мест?

Я больше ничего не понимаю. Сны, которые преследуют меня по ночам, не имеют ничего общего со снами джамелийской леди. Влага, источаемая этой землей, разъела мои руки и ноги и, после заживления, кожа стала гораздо грубее. Мне страшно думать, во что превратились лицо и волосы.

 

День второй всходной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Ночью умер мальчик. Никто этого не ожидал. Он просто не проснулся утром. Ему было лет четырнадцать, и он ничем не болел. Его звали Дурган, и хотя он был всего лишь сыном торговца, я разделяю горе его родителей. Они с Петрасом были приятелями, и моего сына потрясла эта смерть. Он шёпотом рассказал мне, что ночью ему снилось, будто земля его вспомнила. Когда я спросила, что это значит, он не смог объяснить, только добавил, что Дурган мог умереть, потому что это место его не принимает. Я не могла понять, о чём он говорит, но он всё повторял и повторял, пока я не кивнула и не сказала, что он, должно быть, прав. О Са, не дай моему мальчику сойти с ума. Я так напугана. Возможно, Петрасу не стоит больше искать себе друзей среди простолюдинов, хотя мы все будем скучать по широкой улыбке и чистому смеху Дургана.

Мужчины вырыли могилу, но она быстро наполнилась водой. Его мать пришлось увести, пока отец пытался затолкать тело в жидкую грязь. Пока мы все просили Са уберечь душу покойника, ребёнок в моём животе начал двигаться. Это тоже меня пугает.

 

День восьмой всходной луны

(Я так думаю. Марти Дюпарж говорит, что девятый.)

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Мы набрели на клочок сухой земли и почти все останемся здесь на несколько дней, пока несколько отрядов уйдут на разведку. Наше пристанище не больше, чем островок среди болота. Мы уже знаем, что определённый тип кустарника растёт на более плотной почве, и тут его довольно много. Он достаточно сухой, чтобы гореть даже свежим. При горении получается густой вонючий дым, который отгоняет насекомых.

Джетан попал в число разведчиков. Время рождения нашего ребенка приближается, и я считала, что он должен оставаться в лагере, чтобы помочь мне следить за сыновьями. Он же сказал, что должен пойти и утвердить своё лидерство. Лорд Дюпарж также среди разведчиков. Так как леди Марти Дюпарж тоже ждёт ребенка, Джетан сказал, что мы можем помочь друг другу. От такой молодой женщины не будет много толку, но все же её компания лучше, чем никакой. Мы, женщины, постепенно становимся ближе друг к другу, так как нужда заставляет нас объединять силы и ресурсы ради благополучия наших детей.

Ещё одна женщина, ткачиха, предложила плести подстилки из растущих в изобилии лиан. Я тоже решила научиться, когда стала так тяжела, что вряд ли способна делать другую работу. Эти подстилки можно использовать для спанья, а если связать их вместе, то получится ограда. Ветки на соседних деревьях начинаются слишком высоко от земли, так что нам приходится снова обустраиваться внизу. К нам присоединились ещё несколько женщин, и это почти уютно — вот так сидеть рядом и разговаривать, в то время как руки заняты работой. Когда мы подвесили свои плетённые стены, все мужчины рассмеялись, спрашивая, кого же сможет остановить такой хлипкий барьер. Я почувствовала себя глупо, но когда стемнело, внутри оказалось совсем неплохо. Ткачиха Сьюит, оказывается, очень хорошо поёт, и когда она укладывала своих младших с колыбельной «Обратитесь к Са в невзгодах», слёзы навернулись мне на глаза. Кажется, прошла вечность с тех пор, как я в последний раз слышала музыку. Как долго моим детям придётся выживать здесь без настоящего искусства и с единственным учителем — безжалостным порядком этих диких мест?

Сколько бы я ни проклинала Джетана Кэррока за то, что он отправил нас в изгнание, этим вечером я скучала по нему.

 

День двенадцатый или тринадцатый всходной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Безумие пришло в наш лагерь прошлой ночью. Сперва одна из женщин начала всматриваться в темноту и вдруг закричала:

— Слушайте! Слушайте! Неужели больше никто не слышит их пения?

Муж попытался успокоить её, но тут какой-то мальчик воскликнул, что слышит пение уже несколько ночей подряд. После этого он бросился в темноту, словно хорошо знал дорогу. Его мать кинулась следом. Та, первая, женщина смогла вырваться из рук мужа и тоже убежала в болота. За ней последовали ещё трое, но не для того, чтобы вернуть; они кричали:

— Подожди, стой, мы с тобой!

Я вскочила и прижала к себе своих сыновей, на случай, если их тоже коснётся безумие. Ночью в этих странных джунглях не становится полностью темно. Тут живут знакомые нам светлячки, но кроме них ещё и необычные пауки, которые оставляют в своей паутине искорки света. Они привлекают мелких насекомых — те слетаются туда, словно мотыльки к фонарю. Есть ещё мох, испускающий бледный, холодный свет. Я не могу рассказать своим детям, каким отвратительно ужасным он мне кажется. Я сказала, что дрожу от холода и от волнения за тех несчастных, которых зовёт болото. Но ещё больше меня испугало, когда маленький Карлмин начал рассказывать о том, как красиво в лесу ночью и как сладко пахнут ночные цветы. Он сказал, что помнит, как я пекла ему пирожные, украшенные такими цветами. Ничего похожего не было у нас в Джамелии, но когда он так сказал, я словно почти вспомнила маленькие коричневые пирожные, мягкие внутри и поджаристые по краям. Даже сейчас, когда я пишу, я практически вижу, как я придаю им форму лепестков, а потом запекаю в огромной горячей печи.

Но клянусь, я никогда такого не делала.

Уже полдень, и нет никаких вестей о тех, кто поддался ночному сумасшествию. Их пошли искать, но поисковый отряд вернулся с пустыми руками, мокрыми ногами и весь искусанный насекомыми. Джунгли поглотили несчастных. У одной из женщин остался маленький сын, он всё ещё ждёт её возвращения.

Я никому не рассказала о музыке, которая преследует меня во сне.

 

День четырнадцатый или пятнадцатый всходной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Наши разведчики всё ещё не вернулись. Ради детей днём нам приходится вести себя так, словно всё в порядке, но ночью, пока мои мальчики спят, я и Марти Дюпарж обсуждаем свои беды. Наши мужья должны были вернуться, даже если бы и не нашли места, лучшего, чем наш болотный островок.

Прошлой ночью Марти плакала и говорила, что сатрап, должно быть, намеренно послал нас на смерть. Я была в ужасе от её слов. Жрецы Са перевели древние свитки, в которых говорилось о городах на реке. Люди, посвятившие себя Са, не могли солгать. Но, возможно, они могли ошибиться, и их ужасная ошибка будет стоить нам жизни.

Здесь не может быть никакого постоянства, часто меняющиеся страхи всегда рядом. Практически каждую ночь несколько человек с криками просыпаются и не могут вспомнить, что им снилось. Одна молодая женщина лёгкого поведения пропала два дня назад. На улицах Джамелии она продавала себя за деньги, а здесь брала еду у мужчин, которые её использовали. Мы не знаем, ушла ли она по своей воле или её убил кто-то из нашего отряда. Мы не знаем, скрывается ли среди нас жестокий убийца или это сама земля требует всё новых жертв.

Нам, матерям, приходится тяжелее всего, потому что наши дети постоянно просят есть. Все запасы с корабля закончились. Я каждый день хожу искать еду вместе с сыновьями. Несколько дней назад, ковыряясь в куче рыхлой земли, я обнаружила гнездо с пёстрыми коричневыми яйцами. Их было много, почти полсотни, и хотя некоторые мужчины отказались от них, сказав, что не станут есть яйца змеи или ящерицы, матери были благодарны. Есть ещё одно растение, похожее на лилию, которое бывает очень тяжело выдернуть из-за длинных цепких корней, — после борьбы с ним я часто остаюсь заляпанная грязью с головы до ног. Корни этого растения усыпаны мелкими узелками, не больше крупной жемчужины, с приятным пряным вкусом. Сами корни я отношу Сьюит, которая плетёт из них корзины и пытается выделывать грубую ткань. Последнее просто необходимо. Наши юбки уже изорваны практически до колен и туфли не толще бумаги. Все были удивлены, когда я нашла это растение. Многие спрашивали, как я узнала, что узелки съедобны.

Я не могу ответить. Цветы словно были мне уже знакомы. Я не могу объяснить, что заставило меня вытащить корни или оторвать жемчужные узелки и попробовать на вкус.

Мужчины, которые остались в лагере, постоянно жалуются на то, что им тяжело стоять ночью на страже и поддерживать огонь в кострах, но я считаю, что мы, женщины, работаем не меньше. Нет ничего сложнее, чем держать детей чистыми и сытыми в таких условиях. Должна признаться, что я многому научилась у Челли. Она была прачкой в Джамелии, но, несмотря на это, тут мы стали подругами и делим крошечную хижину, которую построили для себя и наших пятерых детей. Её муж, Эйс, тоже ушёл с разведчиками. Она старается не показывать уныния, а троица её отпрысков очень помогает нам с работой. Обычно старших мы отправляем за сухими дровами для костра. Мы требуем, чтобы они не заходили слишком далеко и оставались в пределах слышимости лагеря, но и Петрас, и Опли жалуются, что рядом просто не осталось подходящего дерева. Девочки, Пьет и Ликея присматривают за Карлмином, пока мы с Челли сливаем воду из цветков-трубочек и собираем грибы. Мы обнаружили корень, из которого можно заваривать пряный чай; он также помогает бороться с голодом.

Я благодарна Челли за поддержку и надеюсь, что когда придет моё или Марти время рожать, её помощь будет очень кстати. Но всё же её сын Опли, будучи немного старше Петраса, боюсь, оказывает на него неподобающее влияние. Вчера, например, эти двое исчезли до самого заката, но принесли совсем мало дров. Они сказали, что услышали вдали музыку и последовали за ней. Уверена, при этом они зашли гораздо дальше в лес, чем следовало. Я отругала их обоих, и Петрас выглядел раскаивающимся; но Опли позже спросил у своей матери, что ещё им было делать — сидеть здесь в грязи и отращивать корни? Я ужаснулась тому, как он посмел разговаривать с матерью. Мне кажется, что именно он виноват в кошмарах, которые преследуют Петраса, так как именно Опли любит придумывать ужасные истории о призраках, что путешествуют с ночными туманами, и ящерицах, высасывающих кровь. Я не хочу, чтобы мой Петрас верил во всю эту сверхъестественную чепуху, но что мне поделать? Нам нужны дрова, и я не могу отпустить его одного. Все дети такого возраста помогают матерям. Меня огорчает, что Петрас, потомок двух благороднейших семей, вынужден работать наравне с простыми мальчиками. Я боюсь, что к тому времени, когда мы вернёмся в Джамелию, его воспитание будет бесповоротно испорчено.

И почему Джетан всё не возвращается? Что случилось с нашими мужьями?

 

День девятнадцатый или двадцатый всходной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Сегодня на наш лагерь набрели трое мужчин и женщина, все в грязи. Когда я услышала шум, то невероятно обрадовалась, так как думала, что это вернулись разведчики. Вместо этого я с ужасом узнала, что случилось с другим нашим кораблем.

Капитан, команда и пассажиры оказались в воде, когда однажды вечером корабль просто развалился на части. С затонувшего корабля им не удалось достать практически ничего. И больше половины людей погибло при крушении. Из тех, кто добрался до берега, большинство поддались сумасшествию и за несколько дней разбрелись по лесу или покончили с собой.

Даже те, кто остался в своем уме, погибали, потому что не могли найти твёрдой земли. Я закрыла уши, чтобы не слышать о людях, которые буквально тонули в грязи. Странные сновидения посещали их, и многие просыпались утром слабыми и больными. Кому-то становилось лучше, но другие просто уходили в болото. Эти трое были авангардом тех, кто выжил. Очень скоро подошли и остальные. Они прибывали группами по трое или четверо, измождённые и искусанные насекомыми, с ужасными ранами от речной воды. Их было шестьдесят два. Среди них всего несколько аристократов в изгнании, остальные — простые люди, которые ехали на поиски новой жизни. Люди, вложившие в экспедицию всё, что имели, в надежде получить доход — и горько разочаровавшиеся.

Капитан не пережил даже первой ночи. Те матросы, что остались в живых, испуганы и возмущены необходимостью присоединиться к изгнанникам. Некоторые из них держатся в стороне от «колонистов», как они нас называют. Другие же, кажется, понимают, что нужно налаживать совместную жизнь.

Также некоторые жители лагеря говорят, что у нас и так мало места и такому количеству людей здесь не прокормиться, но большинство готово потесниться. Я никогда раньше не видела людей в более отчаянном положении. Думаю, что если кто и получил хоть какую-то выгоду, то это Марти и я. Среди тех, кто пришёл, была Сэр — опытная акушерка. Был ещё кровельщик, корабельный плотник и один мужчина, обученный охоте. Все матросы здоровые и подтянутые, они могут принести много пользы лагерю.

О наших разведчиках по-прежнему ничего не известно.

 

День двадцать шестой всходной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Моё время пришло. Ребёнок родился. Малышку забрали у меня, не дали даже увидеть. Марти, Челли и акушерка Сэр говорят, что она родилась мёртвой, но я уверена, что слышала её плач. Я была истощена и близка к обмороку, но я хорошо помню. Прежде чем умереть, дитя звало меня.

Челли говорит, что это не так и что ребенок родился синим и неподвижным. Я не могу понять, почему мне не дали подержать её, прежде чем похоронили. Акушерка говорит, что так я стану меньше горевать. Но её лицо побледнело, когда я спросила об этом. Марти вообще не хочет ничего обсуждать. Боится ли она того, что скоро настанет её время, или скрывает что-то? Са, ну почему ты так жестоко отобрал обеих моих дочерей?

Я расскажу все Джетану, когда он вернётся. Может быть, если бы он был здесь, если бы поддерживал меня, последние дни перед родами не прошли бы так тяжело. Может быть, малышка была бы жива. Но его не было тогда, и его нет рядом сейчас. И кто же будет смотреть за моими сыновьями, следить, чтобы они не уходили далеко, искать еду для них, пока я лежу здесь, истекая кровью из-за мёртвого ребёнка?

 

День первый хлебной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Я наконец-то встала на ноги. Чувствую себя так, словно моё сердце похоронено вместе с моим ребёнком. Я так долго носила её с собой, неужели все эти трудности были зря?

Из-за новоприбывших в лагере стало так многолюдно, что трудно даже просто проложить прямой путь между хижинами. Маленький Карлмин, которого не пускали ко мне, теперь везде ходит следом, словно тень. Петрас же занят только своим другом Опли и вообще меня не слушает. Когда я приказываю ему держаться поближе к лагерю, он словно назло забредает в самую чащу. Челли говорит, что я должна ему позволять. Весь лагерь нахваливает этих мальчишек за то, что они обнаружили заросли маленьких ягод. Эти странные небольшие ягодки ярко-жёлтого цвета горькие, словно желчь, но даже такая пища — благо для голодных. А вот то, что все вокруг поддерживают моего сына в его непослушании, меня очень сердит. Они что, совсем не слушают его пугающих рассказов о далёкой, странной музыке? Мальчики хотят найти источник этой музыки, но моё материнское сердце подсказывает, что ничего доброго и нормального не может быть скрыто в глубинах этих противоестественных джунглей.               

Жить в лагере всё тяжелее. Дорожки между хижинами протаптываются глубже и становятся всё более болотистыми. Слишком многие даже не пытаются улучшить наше положение. Они не думают о завтрашнем дне, не откладывают запасов и надеются, что кто-то добудет им еды. Некоторые просто сидят и смотрят, некоторые молятся и плачут. Неужели они ожидают, что Са спустится к ним и поможет? Прошлой ночью мы нашли мёртвыми целую семью, пять человек — они лежали под деревом, скрюченные, накрытые самодельными подстилками из лиан. Ни одного намека на то, что могло их убить. Никто не говорит вслух, хотя мы все боимся одного: какая-то сводящая с ума сила таится в воде, а может быть, в самой земле, вместе с далёкой музыкой пробираясь в наши сны. Ко мне приходят сновидения о странном городе, в которых я — совсем другой человек, родившийся в другом месте. И когда я открываю глаза, возвращаясь к грязи, насекомым и голоду, иногда мне хочется снова их закрыть и никогда не просыпаться. Это ли произошло и с несчастной семьей? Когда мы их обнаружили, все они лежали с широко открытыми глазами, глядя в никуда. Мы спустили их тела в реку. Совет разделил их имущество, но многие остались недовольны — говорят, что совет раздал вещи своим друзьям, а не тем, кто больше всего нуждался. Растёт недоверие к совету — тем нескольким людям, которые пытаются нами управлять.

Кроме того, наши сомнительные пожитки постепенно приходят в негодность. Даже ничтожный вес лачуг превращает хлипкую землю в грязь. Раньше я иногда с презрением говорила о тех, кто не следит за собой: «они живут, словно животные». Но на деле оказалось, что лесные твари могут жить гораздо лучше нас. Я завидую паукам, чьи изящные сети расположены на залитых солнцем ветвях. Я завидую птицам, которые свили гнёзда над нашими головами, там, куда не достают грязь и змеи. Я завидую даже кривоногим болотным кроликам — так наши охотники называют мелких зверюшек, так ловко скачущим по зарослям камыша и листьям на мелководье.         

День за днём земля засасывает меня при каждом шаге. Ночью наши подстилки опускаются в грязь, и мы просыпаемся мокрыми. Нужно искать выход, но остальные только говорят: «Надо подождать. Наши разведчики вернутся и отведут нас в лучшее место».

Я думаю, единственное доступное нам лучшее место находится в чертогах Са. И мы можем отправиться туда в любой момент. Увижу ли я ещё когда-нибудь благоуханную Джамелию, попаду ли снова в сад, заросший знакомыми растениями, смогу ли наесться досыта или напиться, не думая о том, что буду пить завтра? Мне так хочется поддаться искушению и уйти от реальности в сны о незнакомом городе. Только мысль о сыновьях удерживает меня в этом мире.

 

День шестнадцатый хлебной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Сердце знает то, что неведомо пробудившемуся разуму. Мне снился сон, в котором я двигалась подобно ветру в этих Дождевых Чащобах, пролетала над мягкой землей и поднималась выше, к ветвям деревьев. Не тревожась о грязи и разъедающей воде, я внезапно смогла увидеть многогранную красоту вокруг. Я парила, опираясь на восходящие потоки, словно птица. Дух Дождевых Чащоб шептал мне: «Научись этим управлять и позволь обнять тебя. Стань частью нас и живи».

Я не знала, что в полусне могу поверить в подобное. Моё сердце стремится к белым шпилям Джамелии, к мягким синим водам её гаваней, тенистым дорожкам и солнечным паркам. Я жажду музыки и живописи, вина и поэзии, еды, которую я не вылавливала бы из болота или не срывала бы в диких зарослях. Я жажду красоты, которую может дать только порядок.

Сегодня я не ходила за пищей и водой. Вместо этого я пожертвовала двумя страницами своего дневника, чтобы зарисовать жилища, пригодные для этого забытого места. Я также придумала подвесные дорожки, которые соединяли бы дома между собой. Для этого нужно срубить несколько деревьев. Когда я показала свои наброски, кое-кто засмеялся и сказал, что это слишком сложная работа для такой маленькой группы людей. Другие заметили, что многие наши инструменты уже проржавели. На это я смогла ответить, сказав, что если мы хотим что-то построить, надо делать это сейчас, пока хоть что-то осталось.

Несколько человек внимательно рассмотрели рисунки, но потом сказали, что нет никакого смысла стараться, потому что в любой момент могут вернуться наши разведчики и нам придётся переезжать на лучшую землю. Мы же не можем, сказали они, жить в болоте вечно. Сомневаюсь, что это так, и думаю, что если мы не соберём все силы, то скоро погибнем здесь. Чтобы не искушать судьбу, я не озвучила свой главный страх: на многие лиги вокруг, может быть, только болото и деревья, и наши разведчики никогда не вернутся.

Когда большинство разошлось, остались двое мужчин и начали укорять меня, говоря, что честная джамелийская женщина не должна повышать голос на мужчину. Они были простолюдинами, как и их жены, которые стояли поодаль и кивали. Но я всё равно не смогла сдержать слёз, и мой голос дрожал, когда я спросила — как они могут называть себя мужчинами, если каждый день посылают моих мальчиков в лес за едой, а сами сидят и ждут, пока кто-то другой решит их проблемы.

Они подняли руки в знаке, унизительном для женщин, как если бы я была уличной девкой.

Потом они ушли.

Мне наплевать. Я докажу, что они были неправы.

 

День двадцать четвертый хлебной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Я разрываюсь между скорбью и радостью. Мой ребёнок мёртв, Джетан всё ещё не вернулся, но, несмотря на это, я ощутила сегодня триумф, не сравнимый со всеми похвалами в прошлом. Челли, Марти и маленький Карлмин помогают мне. Сьюит, ткачиха, обеспечила меня материалами для экспериментов. Пьет и Ликея ходят собирать еду вместо меня. Маленькие ручки Карлмина поражают своей ловкостью, а его желание помогать согревает мне сердце. Глядя на такие старания, я называю его сыном своей души.

Мы связали большую хижину на основе из сплетенных веток и тонких корней, укрытых подстилками из лиан. Такая основа помогает распределить вес, и мы как будто бы опираемся на вязкую землю, словно листья кувшинок на воду. В то время, как другие дома каждый день оседают вглубь и постоянно переносятся с места на место, наш простоял уже четыре дня. Сегодня, убедившись, что наш дом не подвёл, мы взялись за дальнейшие улучшения. Без всяких инструментов мы выламываем небольшие деревца и очищаем их от веток. Куски стволов, перевитые корнями лилий, формируют горизонтальные помостки, которыми мы выкладываем дорожки вокруг своей хижины. Завтра нужно добавить ещё несколько слоёв, чтобы хоть немного упрочнить это хлипкое сооружение. Я уверена, хитрость в том, чтобы распределить нагрузку от движения на максимально большую площадь, совсем как делают болотные кролики со своими расплющенными ножками. Над самой влажной площадкой позади нашей хижины мы растянули дорожку, привязав её, словно паутину, к двум ближайшим деревьям. Было тяжело, потому что обхват деревьев большой, а стволы скользкие. Дважды конструкция не выдерживала, и над нами смеялись те, кто наблюдал со стороны, но с третьей попытки удалось закрепить её как следует. Она дает возможность не только спокойно проходить туда и обратно; можно также подняться и стоять какое-то время, разглядывая окрестности. Нельзя назвать это полным видом, потому что мы не смогли поднять мостки высоко над землёй, но даже так я получила какое-то представление о жалком положении нашего лагеря. Столько места пропадает зря, потому что невозможно проложить постоянные тропки и все шалаши расставлены как попало. Один из моряков подошёл, чтобы рассмотреть дело наших рук — он внимательно разглядывал каждый узел, пожевывая нижнюю губу. Потом взял и перевязал половину.

— Так оно будет держаться, мадам, — сказал он мне. — Но не очень долго и не под всяким весом. У нас есть к чему стремиться. Посмотрите вверх. Вот куда нам нужно — обустроиться на тех ветках.

Я посмотрела вверх, туда, где на головокружительной высоте начинались ветки, и сказала ему, что без крыльев никто из нас туда не доберётся. Он усмехнулся и ответил:

— Я знаю одного человека, который доберется. Если кто-то скажет, что ему следует попытаться.

Затем он отвесил один из этих забавных матросских поклонов и ушёл по своим делам.

Нам нужно торопиться, потому что этот маленький островок с каждым днём опускается всё глубже. Земля разрыта, а тропинки заливает вода. Я, наверное, сошла с ума; я художник, а не инженер или строитель. Но даже так, если больше никто не начнёт действовать, придётся мне. Если я потерплю неудачу, я потерплю её, сражаясь.

 

День пятый или шестой молельной луны

Год четырнадцатый правления благороднейшего и блистательного сатрапа Эсклепиуса

Сегодня упал один из моих мостов. Трое мужчин рухнули в болото, один сломал при этом ногу. Он обвинил во всём меня и сказал, что если женщина пытается задействовать своё умение вязать носки в строительстве, то ничего хорошо из этого никогда не выйдет. Его жена согласилась с ним. Но я не смолчала. Я сказала, что не заставляла его использовать мои мосты и что все, кто не принимал в постройке никакого участия, но свободно пользуется ими, достоин той участи, которую Са уготовил ленивым и неблагодарным.

Кто-то крикнул «Богохульница!», но другой возразил: «Правда — это оружие Са!» Я почувствовала себя отомщённой.

Моих помощников уже так много, что их можно разделить на два отряда. Я поставлю Сьюит главной над вторым, и пусть мужчины говорят, что хотят. Её ткаческие умения просто бесценны.

Завтра мы планируем поднять на деревья первые опоры для моих Больших Платформ. Всё может закончиться большой неудачей. Брёвна довольно тяжёлые, и у нас нет нормальных верёвок, только длинные корни. Матрос собрал для нас несколько подъёмных блоков. Только он и ещё мой Петрас могут забираться по гладкому стволу на высоту, от которой отходят огромные ветви. Они сделали зарубки, чтобы облегчить подъём, но даже так мне страшно смотреть, как они поднимаются на такую высоту. Матроса зовут Ритайо, и он говорит, что его механизмы выдержат любой вес. Посмотрим, так ли это. Я боюсь, что наши самодельные верёвки растреплются и порвутся. Сейчас мне нужно спать, но я лежу и думаю только о том, где бы взять верёвок, чтобы поднять брёвна. Долго ли ещё выдержат наши хлипкие мостики, по которым ходит всё больше людей? Во что я ввязалась? Если кто-то упадёт с такой высоты, то наверняка умрёт. Но лето закончится, и когда придут зимние дожди, нам понадобится сухое убежище.

 

День двенадцатый или тринадцатый молельной луны

Год четырнадцатый сатрапа Эсклепиуса

Неудача следует за неудачей. У меня нет сил даже писать об этом. Матрос Ритайо говорит, что пока никто не поранился, это уже успех. Когда упала наша первая платформа, она не развалилась на куски, а вошла глубоко во влажную землю. Он радостно сказал, что это только доказывает её добротность.     

Он находчивый молодой мужчина, умный, несмотря на отсутствие образования. Я спросила у него сегодня, насколько он расстроен тем, что судьба вынуждает его заниматься строительством в Дождевых Чащобах вместо мореплавания. Он пожал плечами и широко улыбнулся. Он раньше был лудильшиком и работал на ферме, так что не знает, какая судьба ему на самом деле предназначена. Он считает, что всё к лучшему и неудача даёт преимущество в будущем. Хотела бы и я думать так.

Бездельники из нашего лагеря постоянно приходят поглазеть и посмеяться над нами. Их скепсис подтачивает мои силы, как вода, разъедающая кожу. Те, кто больше всего жалуется на наше положение, меньше всех стараются его улучшить.

— Подождём, — говорят они. — Подождём, пока наши разведчики вернутся и отведут нас в лучшее место.

Но с каждым днём жить становится всё тяжелее. Одежда превратилась в тряпки, хотя Сьюит каждый день экспериментирует с нитями, которые ей удаётся получать из лиан или подводных корней. Пищи, что мы находим, едва хватает на то, чтобы не умереть с голоду, и никаких запасов на зиму мы не делаем. Бездельники едят столько же, сколько те, кто работает каждый день. Мои мальчики всегда на ногах, но получают столько же еды, сколько и те, кто только лежит и ругает судьбу. У Петраса на шее сзади сыпь, которая никак не проходит. Я уверена, что это от недоедания и постоянной влажности.

Челли наверняка переживает. Её девочки, Пьет и Ликея, совсем похудели, потому что, в отличие от мальчиков, которые едят то, что соберут, получают еду только в конце дня. В последнее время Опли стал вести себя совсем странно, так, что пугает даже Петраса. Они по-прежнему уходят вместе каждый день, но часто мой сын приходит назад один. Прошлой ночью Опли что-то тихо напевал во сне. Клянусь, я никогда не слышала ни мелодии, ни языка, но было в этой песне что-то пугающе знакомое.

Сегодня льёт дождь. Наши шалаши почти не пропускают воду. Мне жаль тех, кто не приложил никаких усилий, чтобы обеспечить себя убежищем, хотя я не самого высокого мнения об их умственных способностях. К нам попросились две женщины с тремя маленькими детьми. Я, Марти и Челли не собирались их впускать, но не смогли отказать при виде несчастных дрожащих малышей. Мы позволили им зайти, но строго предупредили, что завтра они должны помогать нам в строительстве. Если они помогут, то мы расскажем им, как построить свой дом. Если нет — им придется уйти. Возможно, мы должны заставлять людей шевелиться ради их же собственного блага.

 

День семнадцатый или восемнадцатый молельной луны

Год четырнадцатый сатрапа Эсклепиуса

Мы подняли и закрепили первую Большую Платформу. Сьюит и Ритайо сплели верёвочные лестницы, которые свисают до земли. Стоя внизу и глядя на платформу, крепко зафиксированную среди ветвей, я чувствовала себя триумфатором. Соседние ветки практически спрятали её за собой. Это дело моих рук, повторяла я про себя. Ритайо, Кронин, Финск и Тримартин — вот имена мужчин, проделавших основную работу, они поднимали и связывали брёвна, но само устройство платформы, то, как мягко она держится на ветках, распределяя вес только между теми точками, которые могут её выдержать, и выбор дерева — всё это сделала я. Я чувствовала невероятную гордость.

Впрочем, чувствовала недолго. Даже собрав всё своё мужество, нелегко подниматься вверх по хрупкой лестнице, свитой из лиан, пружинящей и кружащейся от каждого движения. Моего личного мужества хватило на половину пути. Я повисла, едва не плача в голос, и Ритайо пришлось лезть мне на помощь. Стыдно признаться, но я, замужняя женщина, прижалась к нему, обхватив руками за шею, словно маленький ребёнок. К моему негодованию, он не спустил меня вниз, а вместе со мной вскарабкался наверх, на платформу, чтобы я могла осмотреться.

Вид вызывал одновременно восхищение и разочарование. Мы поднялись так высоко над землёй, которая долгие месяцы разъедала наши ноги, но по-прежнему не намного приблизились к лиственному зонту, скрывающему солнце. Я смотрела вниз и не видела земли: её скрывал полог более мелких веток, листьев и лиан. Хотя соседние деревья частично заслоняли нас по сторонам, в некоторых направлениях можно было видеть довольно далеко. И лес казался бесконечным. Но всё же, увидев, что ветки соседнего дерева почти соприкасаются с нашим, я преисполнилась новыми амбициями. Наша следующая платформа будет располагаться на том дереве. Мостики соединят Платформу Один и Платформу Два. Челли и Сьюит уже плетут защитные сетки, которые не позволят нашим деткам свалиться. Как только они закончат, я попрошу их заняться мостиками и ограждающими сетками.

Старшие дети лучше всех взбираются наверх и быстрее приспосабливаются к жизни на деревьях. Они уже и сейчас беспечно покидают платформу и путешествуют по толстым веткам, на которых она лежит. После того, как я несколько раз призвала их к осторожности, Ритайо мягко сказал:

— Это их мир. Они не должны его бояться. Они станут такими же ловкими, как матросы, бегающие по реям. Эти ветки пошире, чем дороги в некоторых городах, где я бывал. Единственное, что может помешать вам ходить по ним, это знание о том, как далеко падать до земли. Думайте лучше о крепком дереве под ногами.

Под его присмотром и вцепившись в его руку, я сделала несколько шагов по одной из веток. Когда мы отошли подальше и она начала качаться под нашим весом, я не выдержала и убежала обратно на платформу. При взгляде вниз виднелись только крыши нескольких жалких хижин. Мы покорили совершенно другой мир. Тут гораздо светлее, хотя всё ещё не так, как на солнце, и мы гораздо ближе к цветам и плодам. Яркие птички кричат на нас, словно подвергая сомнению наше право тоже селиться здесь. Их гнёзда свисают с веток, словно корзины. Я рассматривала эти домики и размышляла, не смогу ли последовать их примеру и создать безопасное «гнездо» для себя. Мне уже начинает казаться, что территория моя по праву амбиций и искусства, словно я поселилась в одной из своих статуй. Могу ли я изобрести город, состоящий из подвешенных домов? Даже эта платформа, пока пустая, кажется устойчивой и грациозной.

Завтра мне нужно посоветоваться с матросом Ритайо и ткачихой Сьюит. Я припоминаю грузовые сети, которые в доках переносят тяжести с берега на корабль. Можно ли поместить в такую сетку небольшую платформу, сделать сетку непрозрачной и подвесить на крепкой ветке, создав, таким образом, закрытую уютную комнатку? Но как тогда попасть внутрь с Большой Платформы? Я улыбаюсь, когда пишу это: я больше не сомневаюсь, что мои планы осуществимы, и теперь ищу только способы их воплотить.

И у Опли, и у Петраса сыпь перешла с затылков на шею. Они всё время жалуются и чешутся, и кожа стала грубой, словно чешуя. Я не могу придумать, как им помочь и боюсь, что остальные тоже заразятся. Я уже видела, как чесались другие дети.

 

День шестой или седьмой золотой луны

Год четырнадцатый сатрапа Эсклепиуса

Произошло два очень важных события. Но я так вымотана и расстроена, что едва могу заставить себя написать о них. Вчера, когда я засыпала в этом вращающемся подвесном гнёздышке, которое называю домом, я чувствовала себя в безопасности, почти безмятежно. Сегодня я всего этого лишилась.

Во-первых, ночью меня разбудил Петрас. Он забрался ко мне, весь дрожа, и прижался, словно опять стал маленьким мальчиком. Опли пугает его, шёпотом сказал он мне. Опли всё время поёт песни из города, и хотя Петрас обещал, что ничего никому не расскажет, я должна знать.

Они наткнулись в лесу на холм необычной квадратной формы, когда собирали еду. Петрасу место сразу не понравилось, и ему не хотелось подходить. Почему именно, он не смог объяснить. А Опли холм словно притягивал. Он требовал, чтобы они приходили туда каждый день. В те дни, когда Петрас возвращался один, Опли оставался исследовать холм. После долгих попыток он нашёл путь внутрь. К этому моменту они заходили туда уже несколько раз. Когда Петрас говорил о подземной башне, я ничего не понимала. Ещё он сказал, что стены, хотя и пропитаны водой и покрыты трещинами, до сих пор очень крепкие. Внутри старая мебель и предметы обихода, что-то развалилось, что-то осталось целым — знаки того, что когда-то там, без сомнения, жили люди. Но Петрас говорит, весь дрожа, что эти люди были совсем не похожи на нас. Он говорит — именно оттуда доносится музыка.

Петрас спускался только на один уровень, но Опли сказал, что там гораздо глубже. Когда Петрас отказался спускаться в темноту, Опли, словно воспользовавшись какой-то магией, заставил башню светиться. Он дразнил Петраса трусом и рассказывал истории о неисчислимых богатствах, которые хранятся внизу. Он утверждал, что с ним говорили призраки и рассказали ему все секреты, включая местонахождение сокровищ. Потом он добавил, что раньше жил в этой самой башне, много лет назад, когда был стариком.

Я не стала дожидаться утра. Я разбудила Челли, и она, выслушав мой рассказ, разбудила Опли. Мальчишка был в ярости, он шипел, что никогда больше не будет доверять Петрасу и что башня принадлежит только ему, вместе со всеми сокровищами, которыми он не намерен делиться. Было ещё очень темно, и Опли убежал по одной из веток, не выдерживающей вес взрослого, так что мы даже не знали, где он.

Когда утренний свет наконец пробился сквозь полог веток, Петрас отвёл меня и Челли к своему лесному холму-башне. Ритайо и Тримартин пошли с нами, и маленький Карлмин отказался оставаться один с девочками. Когда я увидела квадратный холм, выпирающий из болота, моя смелость меня оставила. Но я не хотела, чтобы Ритайо думал обо мне как о трусихе, так что заставила себя пойти вперёд.

Верхушка башни была разрушена и заплетена лианами, но всё равно её форма была слишком правильной, чтобы иметь природное происхождение. С одной стороны мальчики счистили всю зелень и освободили каменную стену с окном. Ритайо зажёг факел, который взял с собой, и мы один за другим осторожно пролезли внутрь. Комнату заполняли дикие растения; те, что не смогли пробраться туда в виде лозы, продырявили стены и потолок своими корнями. На пыльном полу виднелось множество грязных следов. Я подозреваю, что оба мальчика бывали тут гораздо чаще, чем признаётся Петрас. В одном углу комнаты стояло что-то, похожее на кровать и укрытое тряпками. Насекомые и мыши превратили некогда роскошные покрывала в клочки грязной ткани.

Но, несмотря на разрушения и беспорядок, комната хранила следы уюта. Я взяла в руки кусок разорванной портьеры и протёрла грязную стену у изголовья, подняв клубы пыли. Удивление даже помешало мне закашляться. Дух художника во мне заставлял с восхищением рассматривать аккуратно вылепленные и разукрашенные плитки, которые я освободила от грязи. Но моё материнское сердце замерло от страха, когда я поняла, на что смотрю. Фигуры, изображённые там, были высокими и тонкими, словно наполовину люди, наполовину насекомые. Почему-то я даже не подумала принять это за художественный приём. Некоторые держали в руках музыкальные инструменты или оружие. Мы не смогли понять, что именно. На заднем плане рабочие растягивали плетёную сеть на берегу реки, словно фермеры, перепахивающие поле. Женщина, сидящая на огромном золотом кресле, взирала на всё это с благостной улыбкой. Её лицо, твёрдое, но доброе, казалось мне странно знакомым. Я бы осталась подольше, чтобы всё рассмотреть, но Челли потребовала, чтобы мы быстрее нашли её сына.

Со строгостью, которой я на самом деле не чувствовала, я приказала Петрасу отвести нас туда, где они чаще всего играли. Он, конечно, догадался, что я всё поняла, но молча повёл нас дальше. Мы покинули спальню и по короткой лестнице спустились ниже. На этом этаже тоже было два окна, забранных толстым стеклом, и когда Ритайо поднёс наш факел ближе, мы увидели с той стороны только землю, полную больших белых червей. Как стекло смогло противостоять силе давящей на него почвы, я не знаю. Потом мы прошли в широкий зал. Под нашими ногами были ковры, ставшие гнилой грязью. Мы миновали несколько дверных проёмов, частью закрытых дверями, частью — представляющих из себя арки, ведущие в темноту, но Петрас продолжал идти вперёд. Наконец мы пришли к лестнице, более внушительной, чем первая. Пока мы спускались во тьму, я поняла, что рада присутствию Ритайо. Его спокойствие придавало мне сил. Холод старинных камней проникал через подошвы и поднимался вверх по ногам к позвоночнику и оттуда — к сердцу. Наш факел смог осветить только нас самих, а всё, что дальше, терялось в темноте, полной тихих отзвуков эха. Мы миновали один этаж, потом второй, но Петрас молча вёл нас всё дальше и дальше. Я чувствовала себя так, словно забралась в глотку огромного чудовища и теперь пробираюсь к его желудку.

Когда мы спустились, то оказались в помещении таком огромном, что один факел просто не мог его осветить.

Пламя дрожало от сквозняков, которые бывают только в больших комнатах.

Даже не видя стен, я знала, что любая бальная комната во дворце сатрапа не сравнится с этой. Я сделала несколько неуверенных шагов, и вдруг Карлмин бесстрашно рванулся вперед, выбегая за пределы света факела. Я звала, но единственным ответом был звук удаляющихся быстрых шагов.

— О, пожалуйста, догони его! — начала умолять я Ритайо, но как только он сделал несколько шагов, вокруг нас зажглись огни, словно армия призраков вдруг подняла задвижки своих фонарей. Я вскрикнула от страха, а потом просто потеряла дар речи.

В самом центре комнаты стоял, поднявшись на задних лапах, огромный зелёный дракон. Его когти были погружены в камень пола, а длинный хвост занимал почти всю комнату. Изумрудные, широко распахнутые крылья поддерживали высокий потолок, а изогнутую шею венчала голова размером с тележку. В сияющих серебряных глазах угадывалось присутствие разума. Передние лапы, размером чуть меньше задних, держали большую корзину, перевитую нефритовыми лентами и украшенную бантами костяного цвета. Внутри безмятежно полулежала женщина, от которой исходила сверхъестественная сила. Не красавица, однако, в ней было что-то, делающее красоту второстепенной. Не казалась она молодой или желанной. Это была женщина средних лет; скульптор создал её лицо таким, что казалось, сама мудрость хранится в нём, а морщинки вокруг глаз наполнены работой мысли. Её лоб и скулы были украшены драгоценностями, имитирующими чешую дракона. В ней не было той отстраненности, которую вкладывают в изображения женской ипостаси Са. Я знала, без тени сомнения, что статуя была создана в честь реальной женщины, и это знание удивило меня и напугало. Внушительная шея дракона изгибалась так, словно он преклонялся перед ней, и вся его змеиная фигура, казалось, дышала уважением.

Я нигде и никогда не видела такого отношения к женщинам. Древние сказки о блудных королевах, наделённых настоящей властью, высмеивали варварские обычаи, и такие женщины олицетворяли преступные мотивы соблазнения. Она опровергала все эти сказки. Несколько мгновений я больше ничего не видела перед собой. Но потом, постепенно приходя в себя, я вспомнила о своих обязанностях.

Мой маленький Карлмин, широко улыбаясь, стоял в отдалении, прижимая руку к странной панели, расположенной на одной из колонн. В неестественном свете его кожа казалась похожей на лёд. Маленький рост только подчеркивал перспективу комнаты, и я внезапно увидела всё, от чего отвлекали дракон и женщина.

Свет отражался от бледных звёзд и парящих драконов, украшающих потолок. Он осветил лианы, затянувшие стены, и открыл взгляду четыре прохода, за которыми начинались тёмные коридоры. Высохшие фонтаны и многочисленные статуи разбивали на части огромное пыльное пространство. Это был зимний сад, место, где люди собирались, чтобы поговорить, либо просто гуляли, любуясь фонтанами и статуями. Небольшие колонны служили опорой вьющимся лианам с нефритовыми листьями и опаловыми цветами. Вырезанные из камня рыбки застыли над высохшими бассейнами. Щепки и горы рассыпавшегося дерева отмечали места, где раньше были беседки или подмостки. Но ни пыль, ни разрушение не смогли скрыть выворачивающую душу красоту этого места. Величие и изящество комнаты потрясли меня и разбудили восхищение напополам с тревогой. Что могло случиться с людьми, строящими такие помещения? Какая судьба оказалась сильнее магии, которая может разжечь свет в комнате, спустя года отсутствия хозяев? Угрожает ли нам опасность, погубившая их? Что это было? Куда они исчезли?

Исчезли ли?

Как и в комнате наверху, казалось, что люди просто ушли, оставив все свои вещи. Снова многочисленные грязные следы на полу были доказательством того, что мальчики приходили сюда часто. Большинство следов вело к одной из дверей.

— Я и не знал, что эта комната такая большая, — голос Петраса, во все глаза разглядывающего женщину и дракона, казался потерянным и несчастным. Он медленно повернулся, задрав голову к потолку. — Мы приносили факелы. Как ты смог зажечь свет, Карлмин?

Казалось, что Петрасу не нравится осведомлённость брата. Но Карлмин ничего не ответил. Он бодро побежал в сторону, словно его позвали поиграть.

— Карлмин! — закричала я, и мой голос пробудил сотни отзвуков эха.

Пока я переводила дух, он скрылся в одной из арок. Она серо, слабо светилась. Я побежала следом — ужасно запыхалась, пока пересекла весь сад и понеслась по пыльному коридору. Остальные следовали за мной.

Мне почти удалось догнать его в следующей комнате, но тут вокруг вспыхнул свет. Мой сын сидел во главе стола среди других гостей, одетых в экзотические платья. Играла музыка, и все смеялись. Потом я моргнула — и видение исчезло, остался только стол, окружённый пустыми стульями. От пищи сохранились лишь пятна на хрустальных бокалах и тарелках, но музыка продолжала играть, приглушённо и словно бы издалека. Я знала её по своим снам.

Карлмин поднял кубок и гулко провозгласил: «За мою госпожу!» Его детский взгляд встретился с другими, невидимыми, и он приязненно улыбнулся. Когда он подносил кубок к губам, я уже была рядом и смогла схватить его за запястье и заставить разжать пальцы. Кубок упал и разлетелся в пыль.

Он посмотрел на меня глазами, которые меня не узнавали. Хотя в последнее время он очень вырос, я подняла его и прижала к себе. Маленькая головка опустилась на моё плечо, и он, весь дрожа, закрыл глаза. Музыка заглохла, и наступила тишина. Ритайо забрал ребёнка у меня и строго сказал:

— Не стоило брать его с нами. Чем быстрее мы оставим в покое это место и его умирающее волшебство, тем лучше. — Он осторожно оглянулся. — Ко мне приходят чужие мысли, и я слышу голоса. Я чувствую, что бывал здесь раньше, но это невозможно. Мы не должны тревожить покой призраков, населяющих город.

Казалось, что ему стыдно признавать свои страхи, но я почувствовала огромное облегчение, когда один из нас сказал это вслух.

Тогда Челли закричала, что мы не можем оставить Опли здесь под действием того странного заклинания, которое угрожало Карлмину. Да простит меня Са, мне хотелось только схватить своих детей и сбежать. К счастью, Ритайо, держа в руках и факел и моего сына, повёл нас дальше. Его друг, Тримартин, сбросил один из стульев на каменный пол и вооружился отломанной ножкой, как дубиной. Никто не спросил вслух, какая польза может быть от дубины против паутины чуждой памяти, сплетённой вокруг нас. Петрас снова показал куда идти. Когда я оглянулась, свет в комнате уже потух.

Мы прошли через холл, спустились по ещё одной лестнице и попали в зал меньшего размера. В нишах вдоль стен стояли статуи, перед каждой — облепленные пылью погнутые канделябры. Многие статуи изображали женщин, коронованных и почитаемых, словно мужчины. Их плащи сверкали множеством инкрустированных драгоценностей, а волосы украшал жемчуг.

Неестественный голубой свет едва-едва рассеивал темноту. Мне почему-то захотелось спать. Ещё мне всё время чудился шепот, и однажды, проходя мимо двери, я услышала, как в отдалении поют две женщины. Я вздрогнула от страха, и Ритайо оглянулся, будто тоже их услышал. Никто из нас ничего не сказал. Мы шли дальше. В некоторых коридорах зажигался свет, стоило нам подойти. Другие упрямо оставались тёмными, и даже наш факел казался там нежеланным. Не знаю, какие из них пугали меня больше.

Наконец мы нашли Опли. Он сидел в кресле странной формы в небольшой комнатке перед мужским туалетным столиком. От дерева исходил свет и отражался от стен вокруг нас. Опли смотрелся в потемневшее от времени зеркало, покрытое чёрными трещинами. На столике перед ним лежали расчёски и кисти. На его коленях стоял открытый ящичек, а с шеи свисало несколько бус. Он склонил голову к плечу, но глаза оставались широко раскрытыми. При этом он что-то бормотал себе под нос. Когда мы подошли ближе, он взял в руки бутылочку духов и начал опрыскивать себя, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. При этом духи уже давно высохли. Его движения напоминали движения благородного и высокомерного мужчины.

— Прекрати! — в ужасе закричала его мать.

Он даже не вздрогнул, и мы почувствовали себя так, словно сами были призраками. Челли схватила его за плечи и начала трясти. От этого он пришёл в себя и посмотрел на нас с ужасом, а узнав мать, громко закричал, оглянулся и потерял сознание.

— О, помогите мне увести его отсюда, — взмолилась бедная Челли.

Тримартин закинул руку Опли на плечи и практически потащил его на себе. Пока мы шли обратно, свет выключался быстрее, так, словно нас преследовала тьма. Один раз снова загрохотала музыка, но быстро затихла.              

Когда мы наконец выбрались через окно на воздух, болота показались нам освежающим местом, полным света и здоровья. Я с ужасом поняла, что пока мы были внизу, прошёл почти целый день.

На свежем воздухе Карлмин быстро пришёл в себя. Тримартин тряс Опли и сердито кричал на него, так что тот тоже вскоре очнулся. Вырвавшись из рук Тримартина, он отошёл в сторону и отказался с нами разговаривать. От вопросов, почему он убежал в город и чем там занимался, угрюмо отворачивался. Отказывался признавать, что был без сознания. На Петраса он смертельно рассердился, и ревниво охранял от наших взглядов драгоценные бусы на своей шее. Они сверкали дорогими камнями всех цветов, но я бы скорее посадила к себе на шею змею, чем надела такие.

— Они мои, — говорил Опли снова и снова. — Очень давно они были подарены мне в знак любви. Теперь никто их больше не заберет!

Челли проявила удивительное терпение и испробовала все возможные уловки, уговаривая его вернуться с нами в лагерь. Даже согласившись, он шёл один, в стороне. Когда мы добрались до окраин поселения, было уже темно и нас облепили насекомые.

Платформы высоко вверху гудели от голосов, словно потревоженный улей. Мы вскарабкались по лестницам, и я была настолько вымотана, что думала только о кровати. Но когда мы поднялись наверх, то были встречены возбужденными криками. Разведчики вернулись. При виде мужа — худого, оборванного, заросшего бородой, но живого, моё сердце сжалось. Маленький Карлмин разглядывал его, словно незнакомца, но Петрас подбежал ближе и поздоровался. И Ритайо мрачно попрощался со мной, исчезая в толпе.

Джетан вначале не узнал своего сына. Но когда узнал, то поднял голову и огляделся по сторонам. Когда его взгляд дважды прошёл мимо меня, я сделала шаг вперёд, держа за руку Карлмина. Думаю, он узнал меня скорее по выражению лица, чем по внешнему виду. Он медленно подошёл и сказал:

— Милосердие Са, Кэриллион, неужели это ты? Сжалься над нами.

Из чего я сделала вывод, что мой внешний вид его не порадовал. Я не знаю, почему мне было так больно от этого и почему мне стало стыдно, когда он взял меня за руку вместо того, чтобы обнять. Маленький Карлмин стоял рядом, всё ещё не узнавая отца.

На этом мне надо прекратить жаловаться и закончить свой рассказ фактами. Они не нашли ничего, кроме болота. Река Дождевых чащоб — основной дренаж, который собирает избыточную влагу с этих земель и несёт её к морю. Воды текут и под землей, и над ней. Они не нашли сухой земли, только торфяники, трясину и мелкие озера. С тех самых пор, как вышли в путь, и до самого конца, они ни разу не видели горизонта. Из двенадцати человек, которые ушли, только семеро вернулись. Одного затянуло в зыбучие пески, один пропал ночью, и троих свалила лихорадка. Эйс, муж Челли, был среди последних.

Никто не может сказать, как глубоко в лес зашёл отряд. Из-за деревьев невозможно было ориентироваться по звёздам, и в итоге они сделали большой круг, выйдя снова к берегам реки.

На обратном пути они нашли тех, кто был на третьем корабле. Их высадили ниже по реке относительно того места, где сбросили нас. Капитан забыл о цели путешествия, когда увидел проплывающие мимо останки второго корабля. Но он оказался более милосердным, чем наш, сгрузил на берег весь багаж и даже оставил одну из своих лодок. Но их жизнь не стала от этого легче, и большинство хочет вернуться домой. Самая прекрасная новость заключается в том, что у них осталось четыре почтовые птицы. Одна была отправлена сразу же после высадки; ещё нескольких с подробным описанием всех трудностей отослали в конце первого месяца.

Наши разведчики принесли им не оставляющие надежды вести, и колонисты бросили все попытки обустроиться. Семеро молодых мужчин вернулись в наш лагерь, чтобы помочь нам переправиться туда. После того, как мы соберёмся в одном месте, в Джамелию будет послана почтовая птица с мольбами о помощи. Потом мы вдоль реки вернёмся к побережью в надежде, что нас спасут.

Когда Челли, Ритайо и я вернулись, наши друзья как раз обсуждали, что вряд ли кто-то пришлёт нам корабль. Но, несмотря на это, все уже собирали вещи. И тут мы привели сына Челли, обвешанного драгоценностями. Когда она попыталась рассказать всю историю толпе, слишком большой, чтобы нормально слышать, произошёл раскол. Некоторые мужчины захотели немедленно идти к башне, несмотря на темноту. Другие требовали, чтобы им сначала дали пощупать драгоценности, и, так как Опли отказывался дать их кому-то, началась потасовка. Мальчик вырвался и, спрыгнув с края платформы, побежал, словно мартышка, перепрыгивая с ветки на ветку, пока не скрылся с глаз. Я молюсь, чтобы с ним ничего не случилось, но возможно, сумасшествие окончательно поглотило его.

Сумасшествие другого рода охватило наших людей. Я спряталась в своём убежище вместе с обоими сыновьями. Снаружи, на платформе, раздаются громкие крики. Я слышала, как женщины просили уйти, а мужчины отвечали: «Да, да, скоро, но сначала мы посмотрим, что там в этом городе с сокровищами». Почтовая птица с драгоценным камнем на лапке приведёт корабль быстрее, смеялись они. Их голоса были громкими, глаза сверкали.

Моего мужа не было рядом со мной. Несмотря на долгое отсутствие, он предпочёл эти споры своей жене и сыновьям. Заметил ли он, что моя беременность прошла, но руки пусты? Я очень сомневаюсь.

Не знаю, куда делась Челли с дочерьми. Её подкосило известие о том, что Эйс не вернулся. Муж мёртв и сын сбежал, или даже хуже. Я так сочувствую ей.

Я думала, что возвращение разведчиков принесёт нам радость. Не знаю, что я сейчас чувствую, но это точно не радость и даже не облегчение.

 

Седьмой или восьмой день золотой луны

Четырнадцатый год правления Сатрапа Эсклепиуса

Он пришёл ко мне ночью, в темноте и, несмотря на усталость и сыновей, спящих рядом, я позволила ему взять то, что он искал. Я жаждала нежных прикосновений и в то же время злилась на это желание и на то, что он пришёл только после того, как завершил все неотложные дела. Он был скуп на слова и получил своё удовлетворение в темноте. Можно ли его винить? Я знаю, что от меня остались кожа да кости, лицо огрубело, а волосы стали сухими, как солома. Сыпь, поражающая детей в лагере, теперь расползается и по моей спине, словно змея. Я боялась, что он будет прикасаться к ней: это напомнило бы мне, что она всё ещё там. Но он не стал. Не стал тратить время на ласки. Я смотрела поверх его плеча в темноту и думала не о своем муже, а о Ритайо. Он был простым матросом и разговаривал с портовым акцентом.

Во что же я здесь превратилась?

 

Полдень

Итак, я снова жена лорда Джетана Кэррока, и моя жизнь находится под его командованием. Он устроил нашу судьбу. Когда исчез Опли, а Ритайо и Тримартина нигде не было видно, Джетан заявил, что тайный город открыт его сыном и это даёт ему право претендовать на все сокровища. Петрас должен отвести его и других людей обратно к подземной башне. Они соберут все сокровища и вернут милость Сатрапа. Он очень гордился тем, что именно Петрас нашёл башню и, таким образом, большая часть заслуги принадлежит Кэррокам. И его ничуть не беспокоило, что Опли всё ещё не найден, а Челли и её дочери с ума сходят от беспокойства. Он говорил только о том, как сокровища обеспечат его славное возвращение в общество. Он, казалось, забыл о лигах болот и о море между нами и Джамелией.

Я говорила ему, что подземный город — опасное место, что он не должен так рисковать и думать только о прибыли. Я предупредила его о странной магии, об огнях, что разгораются, а потом гаснут, о голосах и музыке, доносящихся издалека, но он пренебрёг всем, объявил мои слова «фантазиями перевозбуждённой женщины». Он приказал мне держаться как можно дальше от опасностей в своём «маленьком обезьяньем гнездышке», и предоставить ему возможность действовать. Тогда я сказала всё прямо. У нас нет ни еды, ни сил для похода на побережье. Если мы не подготовимся, то умрём по пути, с сокровищами или без них. Я думаю, мы должны оставаться здесь, пока не станем более сильными или пока за нами не придёт корабль. Нам не нужно признавать поражение. Мы могли бы жить нормально, если бы отправили всех мужчин на поиски еды, если бы нашли способ собирать и хранить дождевую воду. Наши древесные платформы могли бы стать символом изящества и красоты. Но он покачал головой, словно я была ребёнком, который рассказывает о феях в цветочных горшках.

— Ты слишком погружена в свое искусство, — ответил он. — Даже грязная и голодная, ты не способна воспринимать реальность.

Затем он сказал, что восхищён тем, как я вела себя в его отсутствие, но теперь он вернулся и собирается сам заняться делами семьи.

Я хотела плюнуть ему в лицо.

Петрас отказывался служить провожатым. Он верил, что башня забрала Опли и мы никогда не увидим его снова, и говорил о подземелье с ужасом. Карлмин сказал своему отцу, что никогда не был в подземном городе, а потом сидел и сосал большой палец, словно младенец.

Когда Петрас попытался предупредить Джетана, тот рассмеялся и сказал, что теперь отличается от тех слабаков, которые остались в Джамелии, и что его не волнуют глупые гоблины, которыми я запугиваю детей. «Твоя жена тоже отличается, — резко ответила я, — от той женщины, которую ты оставил в одиночестве бороться с ужасами дикой жизни». Он сухо бросил, что сам отлично это видит и надеется только на возвращение к цивилизации, которая снова сможет заставить меня выглядеть и вести себя подобающе. И всё-таки уговорил Петраса отвести его к руинам.

Никакие богатства не смогли бы убедить меня вернуться туда, даже если бы пол покрывали бриллианты, а с потолка свисали нити жемчуга. Я не могу понять таящейся там опасности и ненавижу Джетана за то, что он потащил туда моего сына.

Я должна побыть с Марти. Её муж благополучно вернулся, чтобы снова уйти за сокровищами. В отличие от меня, она была вне себя от радости и сказала, что мечтает вернуть богатство и положение в обществе. Её слова казались такими абсурдными, что мне тяжело было промолчать.

— Мой ребёнок вырастет в благословенном городе Са, — сказал она, худая, как прутик, придерживая огромный живот.

 

День восьмой или девятый золотой луны

Четырнадцатый год правления Сатрапа Эсклепиуса

Бессмысленная дата для всех нас. Здесь нет золотой урожайной луны, и имя Сатрапа больше ничего для меня не значит.

Вчера Петрас показал окно башни, но сбежал, когда люди вошли внутрь. Джетан сердито кричал ему вслед. Мой сын вернулся — бледный, дрожащий — и рассказал, что пение, доносящееся из башни, стало таким громким, что он не может разобрать даже собственных мыслей, когда находится рядом. Иногда в коридорах из чёрного камня он видит странных людей.

— Они приходят и уходят, словно вспышки света, — сказал он.

Я попросила его замолчать, видя, что рассказ пугает Марти. Несмотря на планы Джетана, я провела вчерашний день в приготовлениях к зиме: укрыла вторым слоем обе наши висящие хижины, используя широкие листья, скреплённые лианами. Думаю, наше убежище, особенно маленькие комнатки и пешеходные мосты, которые соединяют их с Большой Платформой, необходимо укрепить получше, если мы надеемся выстоять против зимнего ветра и дождя. Марти немного помогала мне. Беременность сделала её неуклюжей и вялой, но настоящей проблемой была вера в то, что скоро мы будем дома, в Джамелии. Большинство женщин теперь только и ждут, чтобы уйти.

Прошлой ночью вернулись несколько охотников за сокровищами с рассказами об огромном подземном городе. Он сильно отличался от Джамелии, все помещения там были связаны, как в лабиринте. Возможно, некоторые постройки всегда оставались под землёй, поскольку в нижних комнатах нет ни окон, ни дверей. Верхние ярусы казались жилыми или рабочими помещениями, а нижние — магазинами, складами и рынками. Ближе к реке часть города оказалась разрушена. В некоторых комнатах стены пропускали влагу и вся мебель сгнила, но многие прошли испытание временем и сохранили ковры, гобелены и даже одежду. Те, кто вернулся, принесли с собой утварь и мебель, ковры и ювелирные украшения, инструменты и скульптуры. Кто-то нашёл и сразу же надел плащ, мерцающий, словно проточная вода, мягкий и эластичный. На одном из складов были обнаружены амфоры с вином, всё ещё запечатанные и неповреждённые. Вино оказалось золотистым и настолько крепким, что мужчины опьянели почти мгновенно. Они вернулись, весёлые и полные надежды, и предложили нам всем пойти в город и отпраздновать удачу, обмыть богатство, которое вскоре станет нашим. Мне не понравился дикий блеск их глаз.

Другие вернулись испуганные и дрожащие, не желающие рассказывать о том, что пережили. И они хотят уехать завтра на рассвете, спуститься вниз по реке, ко второму лагерю.

Джетан так и не вернулся.

Мужчины громко разговаривают, одержимые грабежом, опьянённые старым вином и безумными мечтами. Они уже пытаются делить добычу. Двое вернулись с синяками — поругались из-за какой-то вазы. Куда нас заведёт жадность? Но моих опасений никто не разделяет.

Этот город не похож на разорённый завоевателями, скорее он напоминает заброшенный храм, который следует уважать как обитель неведомого бога. Не все ли боги — воплощения единого Са? Но эти слова пришли ко мне слишком поздно, чтобы поделиться ими с остальными. Меня уже не услышат. Я ощущаю страшное предчувствие, что последствия этой грабительской вакханалии ещё проявят себя.

Моя древесная платформа сегодня днём была почти пуста. Люди словно заразились лихорадочной жаждой сокровищ, и большинство из них ушло в подземелье. В деревне остались только больные да женщины с маленькими детьми. Я смотрела по сторонам, и печаль переполняла сердце, ибо я видела смерть своих мечтаний. Должна ли я усвоить урок, сказать, что многому научилась? Нет. Я чувствую только горькое разочарование, и я к нему не готова.

Мне трудно бороться с этими чувствами. Я долго не решалась написать, потому что слова останутся на бумаге и мне будет стыдно за них позже. Тем не менее, искусство прежде всего должно быть искренним, а я, в первую очередь художник, а уже потом жена, мать и женщина. Так что я буду писать. Сейчас рядом со мной не тот мужчина, которого я хотела бы видеть своим мужем. Я открыто это признаю. Меня не волнует, что Ритайо простой матрос, что он на семь лет меня младше, без образования или родословной, которые обеспечили бы его карьеру. Не то, кем он родился, а то, каким он стал, обратило в его сторону мои глаза и моё сердце. Я бы позвала его к себе в постель сегодня ночью, если бы это не навлекало риск на будущее моих сыновей. Так что я пишу об этом твёрдой рукой. Есть ли хоть какой-то стыд в том, что я сравниваю его и своего мужа, когда последний явно показал, что ему ценнее отношение любых других людей, нежели любовь своей жены?

Нет. Мое сердце в тот день разбилось потому, что возвращение моего мужа, сокровища в подземном городе и разговоры о корабле из Джамелии — всё это уничтожило жизнь, которую я строила здесь. Горько это понимать. Тяжело думать о возвращении. Когда я успела так сильно измениться? Жизнь чащоб сурова и трудна. Красота этой страны подобна красоте греющейся на солнце змеи — манит и пугает одновременно. Мне приятно думать, что я могу справиться с ней, выражая искреннее уважение. Я начала гордиться своей способностью к выживанию, мириться с дикостью, даже не осознавая того. И я показала другим, как это сделать. То, что я создавала, имело значение для всех.

Теперь всё позади. Я снова стала женой лорда Джетана Кэррока. Моя осторожность опять значит не больше, чем глупый женский страх, а мои мечты о прекрасной обители, построенной среди деревьев, считаются простой причудой.

Возможно, он прав. Нет, я знаю, что он прав. Но каким-то образом, меня больше не заботит, что считается правильным и мудрым. Я оставила позади жизнь, где создавала картины, которыми восхищались люди. Теперь моё искусство — это то, как я живу, и только это ежедневно поддерживает меня.

Я не думаю, что смогу остаться в стороне. Не вынесу необходимости бросить все свои начинания здесь. И ради чего? Чтобы вернуться в его мир, где я не более чем забавная птичка в золотой клетке.

Сегодня мы сидели с Марти, и Челли пришла попросить моего сына помочь ей в поисках Опли. Петрас даже не взглянул на неё. Челли снова попросила, и Петрас заткнул уши. Она умоляла его, потом расплакалась и в отчаянии крикнула, что он не готов сделать ради друга того, что делал ради сокровищ города. Она подняла руку, чтобы ударить моего мальчика, и я бросилась вперёд, отталкивая её. Она упала, и дочери подняли её и вывели наружу.

— Идём домой, мама, — говорили они, — идём домой.

Когда я обернулась, Марти уже не было.

Уже стемнело, и я сижу на ветке, что растёт над моим домиком, а внизу спят мои мальчики. Мне стыдно. Но мои сыновья — это всё, что у меня есть. Разве это неправильно — заботиться об их безопасности? Что хорошего в том, чтобы спасти её сына, жертвуя своим? Мы можем потерять их обоих.

 

Пятый день Города

Первый год Дождевых Чащоб

Я боюсь, мы прошли через многие испытания и невзгоды, только чтобы пасть от собственной жадности. Прошлой ночью умерли трое мужчин. Никто не говорит от чего; они просто принесли в лагерь три тела без каких-либо повреждений. Некоторые считают, что их постигло безумие, другие твердят о злой магии. После этого ужасного происшествия семнадцать человек объединились и заявили, что немедленно уходят. Мы отдали им верёвки и плетеные подстилки, а также всё, чем ещё могли поделиться, и пожелали удачи. Надеюсь, они доберутся до другого поселения, и однажды кто-нибудь из Джамелии услышит о нашей судьбе. Марти умоляла их подождать хотя бы несколько дней, прежде чем идти к побережью, так как в ближайшее время они с мужем собираются последовать за ними.

Я не видела Ритайо с тех пор, как мой муж вернулся. Не думаю, что он ушёл бы за сокровищами в город, но, должно быть, так и случилось. Я уже привыкла к жизни без Джетана. У Ритайо нет обязательств передо мной, и всё же я скучаю по нему больше, чем по мужу.

Снова я была у Марти. Она стала ещё бледнее и страдает от сыпи. Её кожа сухая, как у ящерицы, а тяжёлый живот мешает двигаться. Но она убеждённо рассуждала о том, что её муж нашёл огромное богатство, и что они ещё покажут всем тем, кто изгнал нас. Она представляла, как птица отнесёт сообщение в Джамелию, и Сатрап пришлёт быстрый корабль, который заберёт нас всех обратно — туда, где её ребёнок родится в достатке и безопасности. Её муж ненадолго вернулся из города, прихватив небольшую шкатулку с украшениями — теперь её длинные волосы были убраны под сетку, украшенную камнями, а на худых запястьях болтались сверкающие браслеты. Я стараюсь избегать её, иначе не выдержу и скажу, что думаю. Она не глупа, но сейчас ведёт себя просто невыносимо. Я же ненавижу это богатство — его нельзя ни съесть, ни выпить, и все только морят себя голодом, собирая сокровища вместо ягод.